Читаем Сидим, курим… полностью

Лена вздохнула: как это банально. Хотела было мимо пройти, но вдруг встретилась глазами с доверчивым толстяком. Его взгляд — усталый, обреченный — почему-то царапнул сердце. И Лена остановилась, подошла к ним, взяла его под локоть. И твердым голосом произнесла:

— Тетя Маша, это свои. Уходите!

Лжецыганка недобро сверкнула глазами — она поняла, что Лена врет, но спорить с ней не осмелилась. У Len'ы (crazy) на Арбате был неподъемный авторитет. Она что-то пробормотала, скривила рот, растворилась в толпе — как сквозь землю провалилась.

Лена улыбнулась толстяку:

— Не слушайте вы ее. Это тетя Маша, шарлатанка. Она не цыганка и не ясновидящая, просто денег хотела.

— Да? А… — Толстяк нашарил в кармане платок и промокнул вспотевший лоб. — Откуда вы знаете?

— Trust me, baby, — усмехнулась она. — Что-то у вас лицо красное. Может, такси вам вызвать?

— Да я здесь рядом живу, в Плотниковом переулке. А может быть. — Он посмотрел на Лену внимательнее. — Может быть, проводите меня? Простите за наглость, просто мне и правда нехорошо.

Она посмотрела сначала ему в глаза, потом на его ботинки Pollini. И поняла, что электрическая цепь замкнулась, а часики, отсчитывающие минуты ее беззаботных скитаний, остановились. Ей стало грустно и весело одновременно. И она сказала:

— Ну что же с вами сделаешь. Пойдем.

Len'a (crazy) всегда добивалась поставленных целей.

Ей понадобилось два с половиной месяца, чтобы толстяк окончательно потерял от нее голову и предложил переехать к нему.

Признаться, мы с Мариной сначала не верили в этот идеально сложившийся пасьянс. Но преображение было стремительным и не укладывающимся в голове. Сначала Ленка потратила десять тысяч долларов на гардероб, потом научилась ходить на маникюр, потом отбелила зубы, немного поправилась, избавилась от портящих ее образ темных полукружий под глазами и привычки вставлять через каждые три слова экспрессивное «бля». Ну а потом она стала тем, кем является сейчас, и тем, кого всегда, кажется, презирала, — ухоженной лупоглазой куколкой, помахивающей крокодиловой сумочкой. То есть сама она считала, что изменилась только внешняя оболочка. Уснул вулкан, гора обросла мирными виноградниками, но где-то под облаками прячется остывший кратер, а под ним — готовое взорваться огненными брызгами окровавленное сердце земли.

Здорово, наверное, было бы родиться в семье питерского мэра и стать роскошной светской блондой в костюме Cavalli, расточающей направо и налево кокетливые матерки. Или на заре тонконогой юности выиграть в русской рулетке мегаполиса внимание сентиментального олигарха, который шутя может обеспечить твое будущее. Здорово было бы нежданно-негаданно приглянуться именитому продюсеру, который одел бы тебя в виниловые шорты, вручил микрофон, снабдил качественной «фанерой» и отправил покорять миллионы. Было бы так здорово, но…

Я была тем, кем была, — малозарабатывающей, одинокой девушкой двадцати пяти лет, чья жизнь со стороны выглядит сценарием экспериментального кино о возрождении традиций хипповской свободы, а на деле является непрекращающимся выживанием в джунглях самого жестокого города Европы.

Когда я задолжала квартирной хозяйке за два месяца, та пригрозилась прийти с участковым и выгнать меня вон. Перспектива не из радостных: я и так снимала свой уголок неправдоподобно дешево. Найти что-нибудь за такие деньги не то чтобы на самом Арбате, но и вообще внутри Садового кольца не представлялось возможным. А такие избалованные центром особы, как я, на рабочих окраинах не выживают.

И тогда, в порыве отчаяния, я согласилась на предложение, которое в иных обстоятельствах не приняла бы ни за что.

Я сама не верила, что это делаю. И все-таки…

Я буду сниматься в порнофильме.

В порнофильме!

Я…

Сама мысль эта эйфорически бурлящей субстанцией будоражила мою кровь. Девочка-припевочка с Арбата, в косметичке которой даже гигиенической помады днем с огнем не сыскать, предпочитающая практичные шерстяные кальсоны в стиле сороковых годов гламурному кружеву (а вы попробуйте в стрингах поработать на пронизывающем ветру). Девочка, которая и в секс-шопе-то ни разу не была. Принцесса из насквозь гуманитарной семьи, лишившаяся девственности в двадцать лет.

В порнофильме!

— Да не нервничай ты так! — Маринку мое состояние забавляло. — В первый раз всегда страшно.

— Надеюсь, что первый раз станет последним. Просто деньги уж очень нужны, полный беспросвет.

— Передо мной можешь не оправдываться. А больше никто об этом не узнает. Мы тебя так загримируем, что ты сама себя не узнаешь.

Все равно поверить не могу, что я на это согласилась.

— Еще не поздно все переиграть, раз уж ты так напрягаешься, — нахмурилась она. — Не забывай, что это мой хлеб. Так что твои сомнения и стенания целки-невредимки оскорбительны.

— Ну извини, — смягчилась я, — но мне точно не придется…