Пришёл на кухню Вениамин Аркадьевич. Такой мрачный, что стало совсем тихо. Только Макс спросил, как там с хронометром, а Долька чаю предложила. Веник отмахнулся от всего сразу. Гошке показалось – Веник только на него и смотрит.

– Да непонятно там ни черта. Так, завтра в десять матчасть, разбираем вылет Найдёнова. Максим, отчёт где вообще?

Макс сказал, что он сегодня допишет и утром сдаст.

– И Никифоров тоже напишет. Как наблюдатель. Ясно? Так, теперь где ваш этот кот? Давайте его в коробку какую-нибудь, что ли.

– Зачем?

– В институт. Изучать его будем.

И тут Гошка заорал. Так громко, что окна звякнули:

– Не трогайте кота! Лучше меня заберите!

Веник не понял:

– А тебя-то с чего?

– Я хронометр сжёг, – очень тихо сказал Гошка.

– Чего?

Кто присвистнул, кто охнул. Сашка с Серым переглянулись, и Серый начал какое-то слово жевать:

– Оч-оч-очуметь!

Вениамин Аркадьевич смотрел на Гошку:

– Вы хоть один день можете прожить нормально? Не теряться, не ломать, не взрывать, котов сюда не таскать… Хронометр не трогать! Что ты с ним делал?

– Витькину хронику смотрел.

Веник даже не стал орать, что Гошку надо было душить в зародыше. Просто рявкнул:

– В мастерскую, быстро.

И сам туда зашагал, ругаясь непонятными словами, поминая каких-то Колмогорова и Пуанкаре. Или Пуаре?.. Сыщик такой был, что ли?..

На пороге мастерской Веник снова рявкнул на весь дом.

– Долорес! Чаю!

А потом дверь захлопнул, на Гошку глянул: мол, рассказывай.

Гошка не знал, с чего начать. Но тут в дверь постучали, типа чайник прибыл. И принесли его Витька и Макс, самые взрослые, высокие и сильные. И можно было ничего не бояться и наконец-то всё рассказать. Потому что он нечаянно. Он же не знал, сколько эта техника стоит. И что там так вспыхнет. Веник заржал и махнул рукой:

– Поджигатель. Пироман.

Теперь Вениамин Аркадьевич не злился, а радовался. Выспрашивал подробности. Говорил, что стало понятно, как эту дурынду починить. Даже про чайник забыл. Сказал, что всё, ему теперь назад надо, заказывать детали и ремонтную бригаду ловить. Про кота больше не вспоминал.

А вот кот Беляк про Вениамина Аркадьевича не забыл.

8

Дольке было очень неловко смотреть, как Вениамин Аркадьевич, поскользнувшись на кошачьей блевотине, влетает в дверцы институтского лифта. Неловко и, если честно, смешно. Потому что он руками размахивал, и чертыхался, и вообще был каким-то ужасно жалким. Долька метнулась в кухню, прижала к губам ладонь, чтобы не расхохотаться. И поняла, что больше не чувствует ни обиды, ни злости, ни страха. Вообще ничего.

Зато у Некрасова эмоции так и лились фонтаном. Гошку будто опять подменили – на настоящего, громкого и звонкого. И подозрительно послушного: сам вызвался за котом убрать, размахивал шваброй, орал на весь коридор стихи про дурдом… Ну, и хорошо. Только теперь надо будет коту корма нормального заказать. А то взяли моду – котов сосисками кормить…

Людочка, конечно, говорила, что она тут ни при чём, что котик сам, потом предложила помочь с картошкой. Долька согласилась на помощь. По-хорошему, к картошке надо Макса с Женькой привлекать, сейчас их очередь. Но у них отчёт по вылету, это важнее! А потом ещё на базе тренировка, раз с утра не полетели. Макс ведь Женьку каждый день к морю гоняет, в любую погоду…

– Доль, я всё вымыл. Честно-честно! Чего ещё сделать?

У Гошки трудовой энтузиазм. Страшная вещь. Надо как-то в мирное русло, пока весь дом не разнёс. Картошка! Конечно же!

– Иди Людочке помоги. Люда, куда ты опять кота кормишь, он же лопнет!

Долька прикрыла дверь кухни, вышла наружу, на солнцепёк. Над соснами летели облака – белые, густые, красивые. Почти такие же, как утром. И белки по веткам прыгали. И можно было смотреть на дорожку между сосен и вспоминать, как по ней утром нёсся Витька Беляев.

В распахнутое окно кухни было слышно, как маленькая Люда строит Некрасова:

– Гоша! Это не тот нож! Ты что, вообще никогда раньше картошку не чистил?

Долька задумалась. Голос у Людки был детский, звонкий. А интонации – взрослые, Долькины. А у самой Дольки они от бабы Тани. Как по наследству.

– Гоша! Зачем человеку мозги? Чтобы ими пользоваться.

– Не скрипи, а то зарифмую. Люда-зануда!

Захохотали оба.

– Гоша, отойди, стрелять будет!

– Кто?

– Масло, дурак!

– А я однажды к раскалённой плите палец приложил. Думал что-то, иду на кухню. А там конфорка такая розовая от жара, что прямо бархатная. Погладить захотелось…

– Бедный. А мне мама говорила…

Долька отошла подальше. Сиблинги они. Братья и сёстры. Старшие и младшие. И когда ты почти взрослая, младшие тебе – почти что дети. А старшие – не только братья…

9

Когда Веник свалил в НИИ, все расслабились. Гошка чувствовал себя легко-легко! Потому что врать – тяжело очень. И сейчас эта тяжесть исчезла. И Гошку даже не придушили в зародыше!

Так что он помыл за котом пол (Долька сказала, что «терпимо») и помог Людочке с картошкой. И ни разу не порезался, хотя картофельный нож был какой-то совершенно дурацкий, прямо не нож, а открывалка. Нормальный нож – это у Макса, тот, которым Макс всё время щёлкает! Тот, про который бредил ночью Женька.