– Тебе чего – страшное приснилось? Водички хочешь?

Женька моргнул, схватил кружку, глотнул.

– Ты прикинь, Женёк, мне чайник приснился. И зме… и смешно даже. Я даже на кухню пошёл. И слышу – ты во сне разговариваешь. Ты пей, если хочешь, я ещё принесу. И дальше спи. Или погоди, не спи! Я придумал…

Гошку осенила абсолютно гениальная идея.

– Я сейчас!..

3

Людочке очень нравилось, что кот Беляк ночует в их с Ирой комнате. У него здесь было настоящее гнездо, на книжной полке, там, где сидели разные игрушечные котики, зайцы, мыши и медведи. Людочка ими почти никогда не играла, но их всё время дарили взрослые в институте и старшие после вылетов.

Котичек распихивал игрушечных зверей, клал морду на пузо самого большого микки-мауса и засыпал, свесив с полки пушистый хвост. Во сне он урчал и даже храпел. И было от этого совсем хорошо. Казалось, что весь дом тоже урчит, подрагивает… Что дом – живой. Было тепло и безопасно. Даже когда в темноте что-то стукало или звякало, Людочка понимала: это ветка сосны по стеклу или какой-нибудь игрушечный зверь с полки свалился. Котик сопит, всё хорошо.

Она проснулась: что-то стукнуло и звякнуло. В коридоре горел свет, посреди комнаты стоял Гошка Некрасов. Он только что наступил на блюдце с молоком.

– Тише, Людк, не шипи… Я ничего ему не сделаю. Видишь, спит? – Беляк, в самом деле, мирно сопел, завёрнутый в Гошкину футболку. – Там Никифоров во сне разговаривает. То про ножи, то про пуделя. Вскрикивает! Ему страшное снится. Я подумал… если кота ему, то он успокоится…

4

И снова казалось, что Витька сегодня на планетке первый день. Только это был совсем другой день. Как в сослагательном времени. Небо стало чище. Сосны – выше. Серые, рыжие и чёрные белки скакали по ветвям и дорожкам как-то иначе. Бодрее, что ли? И это не глупости, не чепуха. Витька понимал, почему так происходит. У него больше не было страха за собственное будущее. Он теперь владел хитрым навыком и знал тайну.

Это была простая тайна, лежащая на поверхности. Но очевидные вещи всегда трудно заметить.

Когда он вернулся из института, все ещё спали. На планетке начиналось утро. Солнечное и тёплое. В гараже, на своём месте, стоял Витькин чёрный велосипед с жестяной буквой «V» на раме. Но сиденье у него было плохо подогнано, а от красного катафота остался осколок. Видно, что машину кто-то взял, побился на ней, потом отремонтировал. Но Витька стал выше и старше, чёрный велик ему теперь не подходил, пришлось взять другой – новый, пока ещё ничейный. Отрегулировать руль и сиденье, выставить скорости.

А потом по пандусу из гаража – вверх, в небо! Над крышей, между сосен, разворот над взлётной… Влево, вправо и вниз. С сосен сыпались капли тумана. Витька привыкал к новому велосипеду. И заодно – к собственному телу, выросшему, тоже новому.

Пока ему не сказали, что он не виноват, Витька не мог быть собой. Зато сейчас всё нахлынуло – и радость, и недоумение, и страх, и огромная, жуткая усталость. Витька помнил такую.

Похоже бывает, когда заканчиваешь сложную интересную работу, когда ты вдруг сделал то, что раньше не умел. Акварель, пастель, масло… Гуашь, с которой всегда были проблемы, а теперь их нет. Ещё немного, и рисунок будет окончательно существовать, целиком. Но сейчас, пока работа в процессе, уже понятно, что она получается. Даже получилась. И абсолютно неважно, что потом скажет преподаватель на разборе, какую оценку поставит. Чужие резкие слова не заденут – ты знаешь, что прав. Потом, через месяц, через два, интерес к работе угаснет, будут видны недочёты. Но останется воспоминание – о той секунде, когда понял, для чего живёшь на свете.

Сейчас Витька знал, для чего он оказался на планетке. И всё теперь получалось по-новому! Было интересно быть нынешним собой.

Он летел до тех пор, пока не заметил, что горы стали ближе. За ними – море.

Витька развернулся, сбросил высоту. Разглядел среди сосен дорожку. Когда устал – спустился. Уже не полетел – покатил к дому.

Издали привычное двухэтажное здание было красивым. Не потому, что оранжевая черепица в лучах солнца, а просто, само по себе. И когда Витька подъехал поближе, дом оставался таким же. Непонятно, какими словами про это объяснить. В голове одна фраза, сразу про всё: «Я вырос».

– Ты вырос, – сказала Долька с крыльца.

5

Долька надеялась, что её кто-нибудь разбудит. Такое снилось – ёлки! Смотреть неудобно. Причём не про кого-нибудь, а про Витьку Беляева – нынешнего, уже взрослого. Проснулась до будильника, никак не могла все эти мысли из головы выкинуть. Даже в зеркало на себя было неловко смотреть. Ну, хоть бы что отвлекло… Хоть бы из института позвонили. Хоть бы Некрасов что разбил, что ли.

Но в доме было подозрительно тихо – Гошка не носился по коридору и лестнице, не вопил стихи про товарища кота, которыми страшно гордился. Кота тоже видно не было.