– Оригинальное творчество? Хм, может ли быть что-либо оригинальным? А про течения действительно так, любую дрянь можно отнести к чему-то, подо все, что угодно можно подвести теорию. В русских условиях это даже необходимо. Здесь не режим одиночек, здесь включен режим массы, группы. И только через группу можно обрести жизненное пространство. Если нет подходящих существующих течений, можно придумать свое. Это даже удобнее: создает видимость процесса, любопытные обязательно заинтересуются. Ничего, что все вновь придуманное оригинально в той же степени, что и производимые конвейером кирпичи или бетонные блоки. Главное, шапка, название. Название есть, значит и течение есть. Сильно углубляться не надо.

– Ну и?

– И я – не исключение. Моя литературная группа называется… называется… Пьяный реализм.

– Пьяный реализм? И в чем основные принципы вашего объединения?

– Ага, вы значит из любопытных, из дотошных? Принципы? Что ж, пожалуйста: принципы самые творческие и только к творчеству относящиеся: наше видение реально, реальностью мы живем, ее взыскуем, добиваемся, ищем, ежесекундно очищая от всего придуманного, наносного, ложного: от пропаганды, от фантазий, от проекций наших собственных разочарований…

– Понятно. Реализм как реализм. Но почему пьяный?

– В процессе творчества куски реального видения перемешиваются между собой в произвольном или необъяснимом порядке, как смешиваются в желудке выпивка и закуска. Иногда при переборе из этого получается тошнота, но в умеренных сдержанных дозах и при высоком качестве продукта эффект неотразим.

– Получается, вы как Буковски?

– Я плохо отношусь к предателям-кагэбэшникам.

– Вы сказали «тошнота»? Это был намек на месье Сартра? Сартра вы тоже числите в пьяных реалистах?

– Нет, это был намек на тошноту, проще говоря, блев, рвоту. А Сартр никак к нам не попадает. Мы не можем брать в свою группу кого попало.

– А меня, меня можете? – Девочка уверена в своем интернет-обаянии.

Ворошу курсором ее прежние письма, ищу фотку. Разглядываю. В кресле, мини, нога на ногу, рот вместимостью до трех членов. Милая.

– Нет. Вы явно не наша, не из пьяных. «Блядский реализм» – мысленно добавляю я. К счастью, извинившись, она прерывается, к ней пришел парень.

32

Меркуловичевская операция прошла успешно. Яго двенадцать часов над ним колдовал, вполголоса про себя проборматывая: «А если так попробовать? А мы вот так сделаем». Он, словно играл в шахматы с противником, находящимся в потрохах Меркуловича. После операции Меркулович прожил месяц. Сперва пошло улучшение, показалось, что закаленный организм прикамского деревенского пацана вытянет, но в Меркуловичевском ливере видно засел международный гроссмейстер: у Яго уже вышли фигуры, а противник все играл и играл, добивая уходящего в мучениях шефа.

Все, кто мог и хотел, ходили к нему прощаться, не показывая, как повелось это в нашем лицемерном добросердечии, что прощаются: как бы просто с визитом – сок, журнальчики, апельсины. У изголовья без передыху дежурила начинающая вдова – слезы не иссякали. Но шустрая старушка, не вводя супруга в тоску, проворно стирала глазную влагу замызганной больничной простынкой. Шеф пытался заниматься работой, не беспокоясь о вечности: нужно было сдавать номер, расписывать гонорары; из Китая звонила переводчица, требовала свежих текстов. Компьютерщик и бухгалтер бегали к нему через день. Разок забрела и Ведьма.

Лицо ее посуровело, прекрасно знакомая со смертью, носящая и приносящая смерть, она ничуть не сомневалась, что Меркулович вот-вот окочурится. Она явилась расставлять точки, выбивать духовное завещание. Руки ее были в мозолях – в Литературной школе намедни прошла очередная оргия; под жесткую плетку хозяйки угодили не только обычные жертвы, лучшие ученики. В этот суровый раз схлопотали и Молодое Дарование, и престарелый писатель-маразматик по прозвищу Бригадир, и хабаровская пассия Ведьмы драматург Носорогов, безудержный поклонник модели-идиотки Анны Николь-Смит.

На челе Ведьмы читалась печаль и суровая мирская обязанность. Супругу Меркулович отослал с утками, которые копил всю неделю, чтобы было чем занять жену во время прихода Марины.

– Ну что, дорогой, как твои делишечки? – косой Маринин глаз сразу оценил ситуацию: «Не жилец».

– Да крепчаю вроде, любимая. Есть еще порох, кха-кха, – попытался изобразить смех Меркулович; на «х» жалко закашлялся. – Яго все же молодец, постарался… Он, бают, на мне новые методы испытывал. Похоже, сработало. Месяцок отлежусь, и начнем лучше прежнего…

– Отлежишься – не отлежишься, одному Богу ведомо. В твоем случае Аллаху, – уточняюще ухмыльнулась ни в черта, ни в Бога не верящая Марина, – однако земные дела в порядок привести стоит, как считаешь?

– Думаешь, стоит? – глядя на нее с опаской прошептал Меркулович. – Думаешь… Все?

– Все – не все, а порядок необходим. Без тебя развал начнется, раздрай. Кормушку все на себя потянут в отсутствии единого руководителя.

– Я вроде бы поправляюсь, – не слушая ее, робко промямлил шеф, – уже и встаю понемногу…