Читаем Сибилла полностью

«Ангел Аравии», чьи наставления функционально близки напутствиям, которые Винтер дает Контарини Флемингу, призывает Танкреда «находить подходящий инструмент в каждом человеческом существе» (Disraeli 1847/II: 17). Такой «инструмент» Танкред обнаруживает в Факредине, невзирая на увлеченность эмира политическими интригами. Повествователь так объясняет дружбу этих персонажей:

Факредина привлекает «глубокий и дисциплинированный интеллект Танкред а»: «вышколенный всей философией и развитый благодаря всей просвещенности Запада», он «с магнетической силой воздействовал на сознание [эмира], яркая живость которого могла сравниться только с девственным невежеством относительно всего, чему могли научить книги» (Ibid./II: 130).

Флавин называет Факредина «азиатским Контарини или Вивианом». Сопоставление ливанского эмира с Контарини Флемингом, основанное на общей для этих персонажей импульсивности характера, справедливо лишь отчасти, так как о пристрастии Контарини Флеминга к политическим интригам речь идет только в одной из частей «психологической автобиографии». Сравнение же Факредина с Вивианом Греем более основательно. Слова, которые восторженно произносит первый: «<…> интриги! Это и есть жизнь!» (Ibid./I: 232), вполне могли бы принадлежать и второму. Как отмечает Флавин, авторская характеристика Факредина, с детства живущего среди политических интриг, «содержит отголосок стремления Вивиана Грея основать политическую партию», а в плане биографии писателя — отголосок истории, связанной с изданием газеты «Репрезентатив». При этом «изображение Факредина критическое, а не лестное, его переменчивость, лицемерие, самовлюбленность отталкивают читателя, а не увлекают его». По мнению Флавина, дизраэлевский повествователь присматривается к Факредину, «подвергает его испытаниям и оценке» — и в конечном итоге зачисляет в ряд отрицательных персонажей как «личность, тщеславие которой ни за что не позволит ей объединиться с кем-либо для слаженных действий» (Flavin 2005: 127).

Однако фундаментальная композиционная несообразность «Танкреда» или, если угодно, его парадокс заключается в том, что высокие духовные намерения героя оказываются столь же неисполнимы, как и мирские планы отрицательного персонажа. И те и другие в равной степени, по справедливому наблюдению Флавина, напоминают о проектах Дизраэли — «политического Пэка» в 1825 году (см.: Flavin 2005: 132). Прибыв в труднодоступную горную страну Ансарию, расположенную «неподалеку от Антиохии», Танкред заявляет о своем намерении: