Читаем Сибилла полностью

Разумеется, нельзя отрицать наличие автобиографического «субъективного импульса» в «Контарини Флеминге», тем более что на него указывает сам Дизраэли. Очевидные следы этого «импульса» можно наблюдать в тексте романа, когда Дизраэли дословно приводит свои послания к отцу, написанные во время путешествия по Средиземноморью и Ближнему Востоку; например, пассаж из романа, в котором дается изображение пира у турецкого паши (см.: Disraeli 1832: 310–317), полностью совпадает с соответствующим письмом Дизраэли к отцу от 25 октября 1830 года (см.: Monypenny, Buckle 1968/I: 163–165). Но где пролегает граница между автобиографизмом романа и художественным вымыслом в нем? По мнению Шварца, Дизраэли «создал образ, у которого внешние обстоятельства, относящиеся к положению героя в обществе, и биография отличаются от его собственных, но субъективная жизнь персонажа точно отражает жизнь самого писателя» (Schwarz 1979: 33). Однако в «субъективном мире» Контарини заметное место принадлежит театру. В своем детском воображении он видит себя актером; в отрочестве путешествует по стране с бродячими артистами (см.: Disraeli 1832: 63–78); в Испании, будучи уже взрослым человеком, он встречает подобную труппу. Биографически Дизраэли никогда не имел никакого отношения к театру такого рода, и этот повторяющийся мотив следует возвести к чисто литературному влиянию гётевского романа «Годы учения Вильгельма Мейстера». К тому же источнику — недаром в «Контарини Флеминге» упоминается немецкая литературная школа (см.: Ibid.: 153) — восходит и романтический антураж, окружающий любовь Контарини к Алкесте, своей мистической загадочностью и трагической предопределенностью напоминающий сюжетную линию Миньоны у Гёте.

Когда Винтер внушает Контарини мысль о том, что «всякий человек — от гончара до поэта — создан для того, чтобы творить», можно подумать, будто он читал соответствующие рассуждения Тёйфельсдрёка в карлейлевском «Sartor Resartus», в которых труд объявляется средоточием смысла жизни, а его высшей формой признаётся труд творческий (см.: Carlyle 1858: 120, 139–140). Представления Контарини о двойном назначении поэта — не только творца прекрасного, но и участника «политического обновления страны» — соприкасаются с «религиозным радикализмом» Тёйфельсдрёка в том смысле, что последний, «перекроенный портной», решает в конце повествования искать практические средства для переустройства общества.

Безусловно, ни Винтер, ни Контарини, равно как и их творец, не были знакомы с «Sartor Resartus», поскольку рукопись произведения Карлейля находилась в это время у Меррея и была отвергнута им как раз перед тем, как издатель согласился публиковать «Контарини Флеминга»[59]. Дизраэли и Карлейль работали над указанными произведениями почти одновременно, и неудивительно, что в том и другом фиксируется как общее для обоих писателей влияние Гёте, так и наметившееся на рубеже 1820–1830-х годов изменение концепции английского романтизма, в которой всё большее значение придавалось общественной функции поэта. Поэтому колебания Контарини между политикой и искусством следует рассматривать в двух планах: как проявление автобиографизма в романе — Дизраэли еще окончательно не выбрал свой жизненный путь — и как результат воздействия чисто литературных факторов.

Как отмечает Шварц, поводырем Контарини в различных обстоятельствах, с которыми он сталкивается, является индивидуальный опыт, основанный на эмоциональной природе героя. Во время своей первой встречи с Контарини-мальчиком Винтер дает ему совет: «Никогда не извиняйся за проявление чувств. Помни: извиняясь за это, ты извиняешься за истину» (Disraeli 1832: 52). Контарини следует наставлению Винтера. Когда его индивидуальный опыт, продиктованный увлечением Христианой Норберг, требует реализации в творчестве, он пишет роман; когда опыт подобного рода подсказывает ему необходимость отказа от деятельности «практического человека», он прекращает блестяще начатую карьеру; когда после гибели Алкесты у него возникает непреодолимое «желание писать», он отдается творчеству. Шварц замечает по этому поводу: «Посредством образа Контарини Дизраэли вновь подтверждает воззрение романтиков, согласно которому главный источник знаний заключен в индивидуальном опыте, а истина находится не в окружающем мире, но в нас самих» (Schwarz 1979: 41). Именно о таком типично романтическом подходе к индивидуальному опыту говорит Контарини, начиная свою «психологическую автобиографию»: