Читаем Шутки усталых вождей полностью

Немецкий писатель, проведший в Советском Союзе два месяца (кроме Москвы, он посетил Ленинград и Киев), очень старался быть объективным. Конечно, он не мог не заметить безмерного культа Сталина, принимающего безвкусные формы. Так, составной частью выставки Рембрандта, на которой он побывал, оказался колоссальный бюст Сталина, вроде бы не имевшего прямого отношения к великому голландцу. Писатель рассказал об этом "оригиналу" указанного творения, и тот сразу посерьезнел. Вождь не исключил, что тут действует умысел вредителей, пытающихся таким образом дискредитировать его. "Подхалимствующий дурак, -- сердито сказал Сталин, -- приносит больше вреда, чем сотня врагов".

И Фейхтвангер ему поверил. "Сталину, очевидно, докучает такая степень обожания, -- сочувственно замечает писатель, -- и он иногда сам над этим смеется. Рассказывают, что на обеде в интимном дружеском кругу в первый день нового года Сталин поднял свой стакан и сказал: "Я пью за здоровье несравненного вождя народов великого, гениального товарища Сталина. Вот, друзья мои, это последний тост, который в этом году будет предложен здесь за меня". "Главное у Сталина -- это юмор, -- констатирует Фейхтвангер, -обстоятельный, хитрый, спокойный, порой беспощадный крестьянский юмор". В общем, получилось, что иностранный писатель, отличавшийся трезвым, критическим умом, сам внес посильный вклад в утверждение сталинского культа. Он умильно, как восторженная курсистка, писал о его "лукавой приятной усмешке", "характерном жесте указательного пальца красивой руки".

Перечитывая эти строки, я вспоминал другой текст, интонационно очень близкий к приведенному. Вот запись в дневнике Корнея Чуковского от 22 апреля 1936 года, сохранившая впечатления автора, который накануне вместе с Борисом Пастернаком присутствовал на съезде комсомола: "Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН стоял, немного утомленный, задумчивый и величественный. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его -- просто видеть -- для всех нас было счастьем. К нему все время обращалась с каким-то разговором Демченко (гремевшая в то время на всю страну звеньевая, добившаяся немыслимых урожаев сахарной свеклы. -- Прим. В.Д.). И мы все ревновали, завидовали, -- счастливая! Каждый его жест воспринимался с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал аудитории с прелестной улыбкой -- все мы так и зашептали: "Часы, часы, он показал часы"...

Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и мы в один голос сказали: "Ах, эта Демченко заслоняет его (на минуту).

Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью".

Приношу извинения за столь длинную цитату, но уж очень точно отражено в ней время. Сегодня оно обычно изображается как период, полный ужаса и мрака. И это верно. Однако одновременно в сознании огромной части советских людей жило ощущение личного участия в великом социальном эксперименте, олицетворением которого была магнетическая фигура Сталина. Это поразительно, но в Москве 1937 года Лион Фейхтвангер увидел массу счастливых людей. "Да, -- пишет он, -- весь громадный город Москва дышал удовлетворением и согласием и более того -- счастьем".

И это было общим впечатлением иностранных гостей. Даже французский писатель, будущий нобелевский лауреат Андре Жид, осудивший сталинский режим, в книге "Возвращение из СССР" написал: "Однако налицо факт: русский народ кажется счастливым... Ни в какой другой стране, кроме СССР, народ -встречные на улице (по крайней мере, молодежь), заводские рабочие, отдыхающие в парках культуры -- не выглядит таким радостным и улыбающимся. Как совместить это внешние проявление с ужасающей жизнью подавляющего большинства населения?"

В самом деле, как? Листая подшивку "Правды", я видел бесконечную череду лиц -- "кривоносовцев", педагогов-отличниц, спортсменов, многостаночников, красноармейцев -- отличников боевой и политической подготовки, и у всех -- улыбки во весь рот, еще не знакомый с чудодейственной пастой "аквафреш". И в тех же номерах -- огромные, на три-четыре газетные полосы, отчеты о судебных процессах над участниками "антисоветского троцкистского центра". Сочетание двух этих, казалось бы, взаимоисключающих пластов жизни усиливает мистический драматизм эпохи, о которой мы не имеем права забывать.