Джалагония Валерий

Шутки усталых вождей

Валерий Джалагония

Шутки усталых вождей

В своей "Автобиографии", недавно переведенной на русский язык, Артур Кестлер, прошедший путь от убежденного сторонника коммунизма до его врага, привел поразившие меня слова Ленина. Как утверждает автор, тот с мрачным юмором называл соратников "покойниками на каникулах". Этих усталых людей, пишет Кестлер, "уже ничего не пугало, ничего не трогало. Они отдали Делу, истории все, что могли,.. сгорели дотла, но продолжали преданно светить холодным мертвым светом, точно фосфоресцирующий труп".

В этих шокирующих словах, возможно, скрывается частичная разгадка иррационального, не поддающегося логическому истолкованию поведения обвиняемых на знаменитых московских процессах 30-х годов, первые из которых были открытыми. Вожди и гером революции, прошедшие через царскую тюрьму и сибирскую ссылку, не раз глядевшие в глаза смерти, публично признавались в немыслимых преступлениях, с готовностью и, как пишет Кестлер, "даже с каким-то восторгом топтали свое прошлое".

Об этом феномене мы еще поговорим. Пока же я хочу пояснить, что побудило меня вернуться к заметкам о юморе кремлевских вождей ("ЭП" N 14, 2002 г.). После первой публикации мне позвонила дочь Алексея Ивановича Рыкова, Наталья Алексеевна, и сообщила любопытную подробность. Оказывается, тогдашние советские руководители много шутили, затевали розыгрыши, а во время заседаний Совнаркома, частенько рисовали друг на друга шаржи. Алексей Иванович, после смерти Ленина возглавивший Совнарком, собирал эти рисунки и как-то даже вытащил из рамы большую фотографию ("кажется, Волховстроя", сказала моя собеседница) и поместил их под стекло.

"И кто же рисовал эти шаржи? Неужели Сталин тоже?" -- удивился я. "Главным художником был Николай Николаевич Бухарин, -- сказала Наталья Алексеевна. -- Но рисовали практически все, кто как умел. Когда отца арестовали, при обыске его коллекция была, естественно, изъята. Но, возможно, она до сих пор лежит где-то в архивах ФСБ -- они редко что выбрасывают. Если вам интересно, попробуйте получить разрешения и поищите".

До ФСБ я не добрался, во всяком случае, пока, а про Сталина вспомнил, что он любил остро отточенные цветные карандаши. Лион Фейхтвангер в книге "Москва 1937. Отчет о поездке для друзей" заметил, что во время беседы с ним Сталин, "формулируя свои обдуманные фразы, рисовал цветным карандашом узоры на листе бумаги".

Кремлевский вождь вообще был художественной натурой. Семинаристом в 15 лет он начал писать стихи, на которые обратил внимание Илья Чавчавадзе и напечатал их в своей газете "Иверия". Одно стихотворение -- про птичек -он даже включил в учебник родной речи "Деда эно". Вирши Сосо Джугашвили были полны нежности и романтической грусти. Его лирический герой, "гонимый тьмою", верит, что солнце развеет "гнетущий сумрак бездны" в родном краю: "Я знаю, что надежда эта/ В моей душе навек чиста./ Стремится ввысь душа поэта -/ И в сердце зреет красота".

К сожалению, процесс вызревания этой красоты юный поэт резко оборвал: в 18 лет он покончил с поэзией и подался в революцию, полагая, по-видимому, что это более верный способ развеять "гнетущий сумрак". Последствия этого шага хорошо известны.

Но вернемся к Фейхтвангеру, на которого встреча со Сталиным произвела неизгладимое впечатление. Я разыскал в подшивках "Правды" номер за 9 января 1937 года, в котором на первой полосе напечатано сообщение ТАСС об этом событии: "Вчера, 8 января, товарищ СТАЛИН принял германского писателя Л.Фейхтвангера. Беседа длилась свыше трех часов".

Над этой короткой заметкой напечатана крупная, на 4 колонки, фотография. В кабинете вождя за большим столом сидят Фейхтвангер, развернутый вполоборота к Сталину, в центре -- хозяин кабинета в своей знаменитой тужурке, хитро улыбающийся в усы, а слева от него -- заметно смущенный Б.М.Таль, заведующий отделом печати и издательств ЦК ВКП(б), весь вид которого говорил: "Не обращайте внимания, я здесь так, сбоку припеку".

Сталин имел все основания быть довольным: он провел этого западного интеллектуала. Фейхтвангер, находившийся в зените мировой славы, был очарован советским диктатором. На следующий день, выступая по московскому радио, он заявил, что Сталин, каким он предстал в беседе с ним, "не только великий государственный деятель, социалист, организатор, -- он настоящий человек". И Фейхтвангер написал восторженную повесть об этом "настоящем человеке", предвосхитив Бориса Полевого.