Читаем Штопор полностью

Повернулся и чуть не упал с кресла: перед ним стоял рядовой Разумовский — в шапке-ушанке, в теплом бушлате; по лицу из-под шапки, по лбу стекали ручейки пота. И глаза у солдата были такие затуманенные, словно и в самом деле тронулся умом. «А вдруг!.. — мелькнула у Николая мысль. — От такой жары, от перенапряжения или психического стресса вполне возможно». Разумовский, хотя и высокого роста и не хлипкого телосложения, неженка — вырос в интеллигентной семье: отец — крупный специалист по гидросооружениям, почти все время находится за границей, мать — эстрадная актриса, тоже в разъездах, и Эдуард воспитывался бабушкой, которая баловала его, не приучала к труду. После десятилетки Эдика устроили в консерваторию — слух у него был отменный, хорошо играл на скрипке. Но на втором курсе Эдик задурил, стал курить и выпивать, а поскольку выделенного бабушкой бюджета на все не хватало, пришлось идти на подработки в ресторан, на эстраду. Концерты, как правило, заканчивались попойками, консерваторию он посещал все реже, и его отчислили. Знакомый бабушкин военком, побеседовав с Эдиком, понял, что юношу может перевоспитать…

— Где бы ты желал служить? — спросил он у него.

— На юге, разумеется, — не задумываясь ответил Эдик и добавил: — У Черного моря.

Военком понимающе кивнул:

— На юге — можно. У Черного моря, правда, не обещаю, но что вода будет соленой, можешь не сомневаться…

Так Эдик попал под южное солнце Таджикистана, а потом Афганистана…

Военком, разумеется, поступил правильно и разумно. Но хватит ли у изнеженного, избалованного оболтуса характера и силы воли, чтобы преодолеть армейские трудности? Первые месяцы службы показали, что Эдик не тот поддающийся материал, из которого можно лепить настоящего человека, стойкого солдата. Он хитрил, ловчил, придумывал всякие поводы, только чтобы увильнуть от работы на аэродроме или даже на кухне. Но старшина эскадрильи, начальник техническо-эксплуатационной части, люди сильные и жесткие, умело держали его в руках, пресекали всякие попытки симуляции. И вот вчерашняя истерика, сегодняшнее помешательство. Симуляция это или реальный срыв психики?

Положеньице!..

Николай обдумывал создавшуюся ситуацию, внимательно вглядываясь в лицо солдата. А может, он пьян или накурился анаши? Здесь, говорят, такое бывало.

— Садитесь, — пододвинул к себе поближе стул Николай, чтобы уловить запах.

Разумовский сел, зябко передернул плечами, дохнул майору в самое лицо:

— Знобит, трясет…

Запаха никакого не было. Может, укол?..

— Аж зубы ломит. — Разумовский клацнул зубами и приблизился почти вплотную к майору. Догадался, о чем подумал командир? Николаю в какой-то миг показалось, что Разумовский осмысленно и настороженно стрельнул в него глазами.

— Мне тоже что-то нездоровится, — сказал он и тоже передернул плечами. — А летать надо, афганский народ от внешних и внутренних бандитов защищать. Не хочешь помочь экипажу?

И снова, как отблеск ночной зарницы, настороженный, испытывающий взгляд.

— Хочу, — болезненным голосом протянул Разумовский. — Только согреться бы. Может, костер разведем? У вас спички есть?

Николай не курил и спичек с собой никогда не носил. А как они нужны были сейчас!

— Спички найдем.

Он стал шарить у себя по карманам. И снова то ли показалось, то ли на самом деле в глубине глаз солдата мелькнуло вполне осмысленное любопытство. Полазив по карманам, Николай открыл письменный стол, один ящик, другой, и, к великой радости, увидел потертую коробку. В ней было с десяток спичек.

Николай протянул коробок Разумовскому:

— Вот, берите.

Солдат взял недоверчиво, потом вдруг заулыбался, вскочил с кресла и пустился в пляс, припевая:

— Вот теперь согреемся, вот теперь согреемся. — Подскочил к другому столу, где лежала подшивка газет, отмахнул с ходу несколько штук; продолжая плясать, сминал их. Лицо его то улыбалось, то перекашивалось в какой-то бессмысленной гримасе, губы оттопыривались, и из уголков скатывалась пена слюны.

Разумовский действительно был похож на человека, лишившегося рассудка, и в груди Николая шевельнулась жалость: талантливый парень, мог стать известным музыкантом, а то и композитором… И что они, отцы-командиры, скажут теперь его родителям, как объяснят случившееся?

Разумовский бросил смятые газеты посередине кабинета, осмотрел его: видимо, показалось мало, оторвал еще несколько штук от подшивки, удовлетворенно кивнул.

— А дров где возьмем? — спросил у майора, лишь искоса глянув на него.

— А вот кресла, — вырвалось у Николая, а по спине пробежал холодок: что, если начнет ломать?

— Правильно, — одобрил Разумовский и присел на корточки у брошенных газет — точь-в-точь, как у костра. Открыл коробок.

Николай тоже встал, подошел к двери, вставил в скважину ключ, щелкнул замком. Ключ положил себе в карман.

— А зачем это? — полюбопытствовал Разумовский.

— Чтоб тепло не выходило, — ответил Николай с иронией, не сводя глаз с солдата. И кивнул на окна. — Тут-то не уйдет — окна двойные, зарешеченные.

Разумовский опустил глаза, чиркнул по коробку спичкой. Сломал. Стал доставать другую. Руки у него дрожали.