Читаем Штопор полностью

Вторую неделю возит Николай десантную группу во главе с лейтенантом Штыркиным на место, где были захвачены душманы, лазают там по горам бедные десантники в поисках неизвестно чего до изнеможения, а толку мало. Правда, у речки нашли разбросанные боеприпасы, в небольшой пещере два десятка автоматов с тремя ящиками патронов, и все. Один из душманов по имени Абдулахаб, молодой бородач, которого заприметил Николай, признался, что их тройке было поручено доставить с западного берега боеприпасы. Тайник знал только проводник, который был убит при перестрелке. Ничего другого выяснить пока не удалось. Вот и возит майор Громадин группу десантников к подножию горы, ищут склады с оружием, и все впустую. Похоже, и сегодня толку не будет. Десантники с ног валятся от зноя и усталости, еле карабкаются по крутым склонам; некоторые больше сидят на месте, тяжело дышат, как загнанные лошади. Да и разве найдешь в горах чужую захоронку?.. А в эскадрилье дел невпроворот, не знаешь, за что браться — и людей надо изучить, и тактикой заниматься, и ночную подготовку не запускать. А тут еще и дисциплина захромала. Вчера рядовой Разумовский пожаловался, что старослужащие солдаты его поколотили, грозится жалобу в ЦК написать. Стал разбираться, и вправду поколотили: после отбоя Разумовский истерику закатил, стал кричать, о кровать биться. Его и по-хорошему уговаривали, и грозили — не помогло. Вот тогда один из солдат, действительно из старослужащих, стукнул его. Напиши Разумовский жалобу, неприятностей не оберешься; припишут еще «дедовщину», попробуй потом докажи, что это не так…

Что с Разумовским? Нервное истощение, страх или простая симуляция? И как поступить? Отправить в Тарбоган?

Самый простой выход. Но какой это пример для других? Разгильдяя в тыл, а добросовестных в пекло?..

И Сташенков в отпуск укатил. Правда, понять его можно: целый месяц один вкалывал, крутился как белка в колесе и надеялся, вправе был надеяться, что командирская должность достанется ему. А прислали… бывшего подчиненного.

Командир полка предупреждал Николая:

— Сташенков ждал этой должности. Летчик он превосходный, а как человек… В общем, легкой жизни не ждите…

Николай легкой и не ждал, но отношения со своим заместителем надеялся наладить…

Стрелка часов приближалась к двум — восьмой час они на пятачке под палящим солнцем. Экипажу еще полбеды: Мезенцев растянул чехол, и все забрались в тень (правда, температура и здесь не менее 50 градусов), а каково ребятам из группы поиска, которые излазили десяток скал, изрыли сотни квадратных метров каменистой земли?..

В 14:00 группа поиска выстроилась у вертолета. Лейтенант Штыркин отметил на карте места, где велись работы, выслушал мнение каждого и дал команду садиться в кабину.

Николай взлетел и взял курс на свой аэродром.

После обеда командир полка разрешил экипажу отдыхать до следующего утра. Николай чувствовал усталость, голова была тяжелой, словно жара иссушила мозги, и черепная коробка гудела от зноя, но в казарму он решил не идти — там тоже духота, а в штабе ждали неотложные дела — донесение надо было написать, полетные листы проверить. И уснуть вряд ли удастся — никак не может приучить себя спать здесь днем при таком пекле.

В штабе, кроме дежурного наряда, секретчика да писаря, никого не было, и Николай, взяв нужные документы, направился в канцелярию третьей эскадрильи. Здесь было пусто. Расстегнув почти все пуговицы рубашки, он откинулся на спинку кресла и расслабленно вздохнул. После раскаленной кабины вертолета, давящего бронежилета, запаха эмалита и ацетоновых красок кабинет казался раем. Приятно было сидеть, отрешившись от всего на свете, ничего не делать, ни о чем не заботиться. Хотя бы минутку. Еще бы окунуться в прохладную морскую водицу или хотя бы постоять под душем, как бывало в Кызыл-Буруне, да подремать в белоснежной постели, пахнущей «Серебристым ландышем» — Наталья любила этот запах и освежала им простыни. Как она там? И Аленка? Осенью дочурка пойдет во второй класс. Ждет не дождется. Сколько будет слез и разочарований, если к началу учебы не удастся получить квартиру.

Николай так задумался, что не заметил, как открылась дверь кабинета: услышал уже голос, жалостливый, чуть ли не плачущий:

— Пустите, товарищ командир, погреться. Околеваю совсем.