Тристан поворачивается и смотрит на меня своими глупыми, идеальными, нефритово-зелеными глазами, как будто я единственное, что он видит. Меня переполняет злость: я ненавижу его за то, что даже сейчас он так убедителен в собственной лжи.

– Один из нас всегда находит другого, – произношу я сквозь стиснутые зубы. – Интересно, почему так?

Тристан улыбается, но эта улыбка не касается его глаз.

И тут он смотрит на мои пальцы, крепко сжимающие нож:

– Ты собираешься убить меня, маленькая лань?

Внутри меня все клокочет. Дрожащей рукой я высоко поднимаю кинжал и направляю его ему в грудь. Я сглатываю, сжимаю челюсть. В груди полыхает пожар.

Сделай это. Сделай это. Сделай это.

Но рука остается неподвижной.

Его кадык покачивается, когда он подходит ближе и упирается в кончик лезвия.

– Я не хочу, чтобы ты проиграла, – шепчет он. – Даже в этом.

Мое разбитое сердце замирает; эмоции взрываются во мне до потери рассудка.

– Ты не имеешь права так со мной разговаривать, – выплевываю я, еще сильнее вдавливая оружие в его грудь. – Не притворяйся, будто тебе не все равно, потому что кроме лжи ты ничего больше не делаешь.

– Ma petite menteuse, мир полон лжи.

Это прозвище слетает с его языка и вонзается мне в сердце – боль настолько сильная, что хочется умереть. Он тянется ко мне, скользит ладонью по коже, а потом обхватывает пальцами запястье, вызывая жар по всей руке.

– Правда в том, что я твой. Всецело. Необъяснимо. Болезненно. Безоговорочно, – он перемещает мою руку, пока кинжал не прижимается к его горлу. – И если тебе нужно пожертвовать моей душой, чтобы ты смогла жить со своей, то сделай это.

Я делаю дрожащий вдох, горячие слезы стекают по моим щекам, пока разум борется с моим сердцем. Смятение переполняет меня, разгоняя мысли, размывая зрение и лишая здравого смысла.

Сделай это.

– Это уловка, – шиплю я, нажимая на лезвие, пока оно не пронзает его кожу.

Тристан улыбается, его пальцы гладят мою руку, вызывая мурашки по коже:

– Никаких уловок, маленькая лань. Не в этот раз. Не с тобой.

Мое лицо искажается.

– Ты убил моего отца, – кричу я, разрезая его плоть, пока кровь не начинает течь по горлу.

Но он не двигается.

– Ты пытался убить меня. Как ты можешь стоять здесь и исповедовать свои деяния после всей боли, которую мне причинил? – мой голос надламывается, я с трудом могу дышать.

В моих словах сквозит горечь. Как будто его рука забралась в самые недра моего существа и насильно вырвала их из души. Его ладонь скользит по руке, по груди, по шее, пока не оказывается у моего лица, а пальцы не начинают ласкать мою щеку.

Закрыв глаза, я отстраняюсь от прикосновений, изнывая от тошноты, что не могу сопротивляться удовольствию, даже когда мой кинжал находится в нескольких секундах от прекращения его существования.

– Это несправедливо, – шепчу я, свободной рукой хватаясь за его рубашку. – Это несправедливо, что ты так поступил со мной. Почему именно ты повстречался на моем пути?

Он отпускает холодный смешок.

– Ты думаешь, я специально тебя искал? – Его хватка крепче сжимает мою челюсть. – Я на все готов, лишь бы стереть тебя из моего мозга.

В груди щемит, агония разливается по венам.

– Проблема в том, Сара, что тебя невозможно стереть. И теперь ты часть меня. Часть, которую я не могу уничтожить, как бы ни старался, – он подходит ближе, отчего кровь начинает сочиться сильнее. – И я тоже часть тебя. Даже если ты ее ненавидишь.

Неожиданно для меня он выкручивает мою руку, убирая клинок со своей шеи. Я задыхаюсь, мне становится страшно, что он нападет.

Но вместо этого он падает на колени и раскидывает руки в стороны.

– Я ничто, если я не твой. – Он стискивает зубы, вода скапливается на нижнем веке, пока одинокая слеза не прочерчивает рельеф шрама и не капает на подбородок. – Так сделай это. Убей меня, Сара. Избавь меня от этого постоянного чистилища. От этого мира, в котором я так нуждаюсь в тебе, но ты не моя.

Горло перехватывает, и я едва могу дышать. Его слова просачиваются сквозь трещины в моем непрочном фундаменте и проникают в щели моей души.

– Я умру счастливым, если это принесет тебе покой, – хрипит он. В его тоне проступают сильные эмоции.

Из самых глубин моей груди вырывается стон, эхом разносящийся по залам собора и отзывающийся в ушах насмешкой над моей болью.

Ну, давай же, Сара. Сделай это.

– Назови мне причину, – прошу я вместо того, чтобы вонзить в него клинок. – Одну вескую причину, почему я должна оставить тебя в живых.

Его глаза вспыхивают:

– Потому что я люблю тебя.

Я роняю нож.

Он с громким лязгом падает на землю, но я едва слышу этот звук, потому что в тот момент, когда отпускаю его, Тристан уже тянется ко мне, обнимает, притягивает к себе и запускает в волосы пальцы, овладевая моим ртом, моими губами, моим языком, моей душой.

Я плачу, прижимаясь к нему, ненавидя себя за слабость, но наслаждаясь его прикосновениями, которые так умело успокаивают боль.

<p>Глава 45</p>

ТРИСТАН