– Да, мой дражайший. Оба мы ренегаты, фашисты, предатели и провокаторы. Найдется ли более подходящая парочка? Будем вместе стоять по другую сторону баррикад и стрелять в рабочих и крестьян. В том случае, конечно, если не окажемся в тюрьме. Знают ли реакционеры, что мы их друзья? Кстати, что случилось с пьесой, которой уже пора бы быть готовой? Ты уходишь от меня, но я помню каждый час, что мы провели вместе. Когда появляется что-нибудь твое, я прочитываю не раз и не два, а уж по крайней мере три раза. Говорят, Файтельзон хочет издавать журнал.

– Уже сколько лет он собирается его издавать!

Текла тихонько открыла дверь и внесла поднос с завтраком.

Я спросил:

– Позавтракаешь со мной, Дора?

– Я уже завтракала. Спасибо. Но кофе я, пожалуй, выпью.

Текла ушла, чтобы принести кофе. Дора оглянулась вокруг.

– Ты собираешься после свадьбы жить здесь или переедешь к ней? Я такая же любопытная, как и раньше.

– Пока еще не знаю.

– Не понимаю, почему тебя смущают мои вопросы? Как бы то ни было, ответа ты сам не знаешь. Что до меня, я не люблю Вольфа. Мы слишком схожи. В любом случае наша совместная жизнь весьма призрачна – либо его арестуют, либо меня. Полиция с нами играет, как кошка с мышью. Но пока мы по эту сторону решетки, вместе нам не так одиноко. Стоит Вольфу уйти из дома, я начинаю разглядывать потолок – ищу, куда бы вбить крюк. Если спускаюсь вниз и выхожу на улицу, должна переходить на другую сторону, чтобы избежать встречи с прежними товарищами по партии. Встречаясь со мной, они плюются и показывают кулак. Однажды ты говорил со мной о вещах, смысла которых я не уловила, а теперь начинаю что-то понимать.

– О чем это ты?

– Ты говорил, что нельзя помочь всему человечеству и тот, кто слишком много заботится о человечестве, рано или поздно становится жестоким. Как ты это понял? Едва смею признаться, но я лежу по ночам рядом с ним, а думаю о тебе. Он ироничен и угрюм одновременно. А усмехается он так, будто ему одному известна истина в конечной инстанции. Не выношу этой его ухмылки – он улыбается в точности так, как и в те времена, когда был сталинистом. Все равно я не могу больше оставаться одна.

– Он уже переехал к тебе?

– Я не в состоянии одна платить за квартиру. Он получил какую-то работу в профсоюзе.

Дверь отворилась, и вошла Текла с чашкой кофе. Глаза ее смеялись.

– Здесь мисс Бетти с цветами, – возвестила она.

Не успел я открыть рот, как в дверях появилась Бетти – в светлой меховой шубке, такой же шапочке, в отороченных мехом ботах. Она принесла огромный букет. Увидев Дору, Бетти отступила. Меня одолевал смех.

– И ты тоже?

– Можно мне войти?

– Конечно входи, Бетти.

– Ну и метель сегодня. Должно быть, семь ведьм повесились этой ночью.

– Бетти, это Дора. Я тебе о ней рассказывал. Дора, это Бетти Слоним.

– Да, да. Знаю. Актриса из Америки. Я узнала вас по фотографии в газете.

– Что мне делать с этими цветами?

– Текла, не принесешь ли вазу?

– Все вазы заняты. Хозяйка держит в них крупу.

– Ну, принеси еще что-нибудь. Возьми цветы.

Текла протянула руку. Казалось, про себя она посмеивается над всеми нами. Бетти начала притопывать ботиками.

– Жуткий мороз. Улицу перейти невозможно. В Москве такое бывает. Или еще в Канаде. В Нью-Йорке снег чистят – по крайней мере, на главных улицах. Помоги же снять пальто. Уж хоть теперь, когда жениться собрался, побудь джентльменом.

Я помог Бетти раздеться. На ней было красное платье. Оно не шло к ее рыжим волосам, и она казалась в нем бледной и худой.

– Ты, верно, удивляешься, зачем я пришла? – продолжала Бетти. – Пришла, потому что жениху принято приносить цветы и усопшему тоже. А когда жених заодно и труп, он заслуживает двойного букета. – Было очевидно, что фразу эту она заготовила заранее.

Дора улыбнулась:

– Неплохо сказано. Я пойду. Не хочу вам мешать.

– А вы никому не мешаете, – возразила Бетти. – То, что я собираюсь сказать, можно слышать каждому.

– Принести еще кофе? – спросила Текла.

– Только не мне, – ответила Бетти. – Я с утра уже выпила, наверно, чашек десять. Можно закурить?

Бетти достала папироску, закурила, потом предложила Доре. Казалось, женщины моментально отгородились друг от друга кончиками папирос. Это было похоже на языческий обряд.

<p>5</p>

Дора осталась сидеть на кровати. Я подал Бетти стул, а сам сел на лавку около рукомойника. Бетти завела разговор про Юджина О’Нила, одного из драматургов, чьи пьесы переведены на идиш. Бетти собиралась появиться в его пьесе еще в Варшаве.

Она сказала: