– А? Что? Зло обладает невероятной силой, – продолжал Мойше. – В мирные времена грешники пытаются скрыть свои намерения и прикидываются невинными овечками. В роковые минуты они обнаруживают свое истинное лицо. Экклезиаст говорит: «Не скоро свершается суд над худыми делами. От этого не страшится сердце сынов человеческих делать зло». Грешники стремятся к тому, чтобы в мире господствовали разврат, разбой, убийство, воровство. Они хотят беззаконие возвести в ранг добродетели. Их цель – стереть все «не» из десяти заповедей. Они замышляют заключить в тюрьмы всех честных людей, а судьями над ними поставить воров. Приходят в упадок целые общины. Что есть Содом и его судьи Хиллек и Виллек?[91] А поколение Потопа? А непокорные, что строили Вавилонскую башню? Паршивая овца портит все стадо. От искры возникает пожар в доме. Гитлер – да будет забыто имя его – не единственный злодей. В каждом городе, в каждой общине есть свои гитлеры. Кто хоть на миг забывает Бога – погружается в скверну.

– О, как трудно, очень трудно, – простонал другой старик.

– Где это написано, что должно быть легко? – возразил Мойше.

– Силы наши иссякают, – пожаловался третий.

– Тому, кто умеет ждать, Господь дает новые силы.

Женщины сидели тихо и внимательно слушали. Подошли даже молодые люди и девушки, те, что пришли поговорить о культуре, идишизме и прогрессе.

Вдруг Шоша спросила:

– Мамеле, это взаправду Мойше?

Раздался смех. Даже старухи заулыбались беззубыми ртами, обнажая десны.

Бася засмущалась:

– Доченька, что с тобой?

– Ой, мамеле, Мойшеле настоящий раввин, прямо как его отец. – И Шоша залилась слезами, уткнувшись в платок лицом.

<p>4</p>

За два дня до свадьбы пошел снег и шел не переставая двое суток. Когда снегопад прекратился, грянули морозы. Улицы были завалены сугробами сухого сыпучего снега. Даже на санях не проехать. С крыш и балконов свисали толстые сосульки. Провода, покрытые толстым слоем льда и снега, сверкали на солнце. Из-под снега торчали то птичий клюв, то кошачья морда. Площадь около Крохмальной была пустынна. Только маленькие снежные вихри закручивались вверх – точно чертенята, которые хотят ухватиться за собственные хвостики. Воры, проститутки, наводчики попрятались по своим углам – по подвалам да чердакам. Обычно на «Дворе Яноша» чем-нибудь да торговали. Сейчас и там никого не было.

Свадьба была назначена на восемь вечера у раввина на Паньской. На деньги, которые дал Зелиг, Бася смогла приготовить для Шоши скромное приданое – несколько платьев, туфли, белье, а я вообще никак не приготовился. Из денег, полученных за рассказы, и того, что мне заплатили за переводы, я едва-едва наскреб, чтобы оплатить пансион матери и брату. Самому мне почти ничего не осталось.

В день свадьбы я поднялся раньше обычного. Снаружи завывал ветер. Пробили в гостиной старинные часы. Встать с постели, умыться, побриться было делом нескольких минут.

Текла заглянула в комнату:

– Принести завтрак?

– Да, Текла, пожалуйста, будь добра.

Она ушла и тут же вернулась:

– Там вас спрашивает дама с цветами.

Я был уверен, что никто ничего не знает. Лепеча что-то насчет того, чтобы Текла никого не впускала, я увидел Дору, стоящую в дверях. Она была в старом, поношенном пальто, в валенках, а шляпа у нее на голове напоминала перевернутый горшок. В руках букет, завернутый в плотную бумагу. Позади вертела головой и гримасничала Текла.

Дора сказала:

– Дорогой мой, секретов не существует. Прими мои поздравления!

На щеках у меня еще была мыльная пена. Я положил бритву и спросил:

– Это еще что за вздор?

– Разве не понимаешь, что тебе ничего не утаить от меня? Ты не пригласил меня на церемонию, но мы никогда не сможем стать чужими друг для друга. Годы, проведенные вместе, непросто вычеркнуть из памяти.

– И кто же тебе об этом сказал?

– О, у меня есть связи. Кто работает в тайной полиции, тот знает все, что происходит в Варшаве. – Так Дора изображала сталинистов, которые теперь обвиняли ее в принадлежности к польской тайной полиции.

Неохотно принял я цветы и сунул их в кувшин с водой рядом с умывальником.

Дора сказала:

– Да, я знаю все. Даже имела честь встретиться с твоей нареченной.

– Как это тебе удалось?

– О, я постучала в дверь и притворилась, что собираю на бедных. Я заговорила с ней по-еврейски, но она ничего не поняла из того, что я сказала. Тогда я подумала, что она лучше поймет польский, но быстро сообразила, что и польский она понимает не лучше. Не хочу поддразнивать тебя или язвить. Раз ты любишь ее, какая разница? Влюбляются в слепых, глухих, горбатых. Можно, я сяду?

– Конечно, Дора, садись. Не нужно было тебе тратиться на цветы.

– Хотелось принести что-нибудь. У меня свои резоны. Я тоже собираюсь замуж, и раз делаю тебе свадебный подарок, то вправе ждать и от тебя того же. Я все делаю с тайными целями, – подмигнула мне Дора и села на краешек кровати. Снег на ее валенках начал таять, и по полу растекались ручейки. Дора достала папиросу и закурила.

– Фелендер? – спросил я.