Читаем Шерсть и снег полностью

Юноша с трудом различил мать, присевшую на корточки возле очага, где огонь только начинал разгораться… Подальше, на дубовом чурбане, сидел отец и пришивал подметку к старому башмаку. Сеньор Жоаким не был сапожником, но имел большие способности к этому ремеслу. Заплатки, подметки, набойки, каблуки — все, что не требовало машинной работы, он делал очень хорошо и даже с большей тщательностью, чем профессионалы. Они враждовали с Жоакимом и обычно злословили по его адресу: не платя налогов, он брал за работу дешевле других сапожников. Сеньор Жоаким чинил обувь только по вечерам: ему приходилось пасти свой и чужой скот, обрабатывать клочок земли у подножья гор и даже наниматься поденщиком.

Орасио снял шляпу и, переведя взор с отца на закопченные стены кухни, сказал, как бы про себя:

— Все по-прежнему…

Днем, когда Орасио вернулся из Лиссабона, он в радостном волнении не обратил внимания на дом. Теперь же эта картина напомнила ему детство, вечера, которые он провел здесь, пока не стал пастухом у Валадареса.

Старый Жоаким поднял глаза от подметки.

— Что по-прежнему?

— Все как было, когда я уезжал…

— Тебе, значит, хочется, чтобы было по-другому?

— Нет, нет. Это я просто так…

Орасио обвел взглядом грязную, совершенно почерневшую комнату со старой железной кроватью родителей в глубине, с грубым деревенским сундуком и полкой с тарелками и мисками; на очаге — противень для каштанов, напротив, у двери в его комнату, висят его меховые штаны, котомка, куртка и пастушеская шляпа — как будто он никуда и не уезжал.

Семья маленькая, но и дом тесный: только хлев внизу, да это небольшое помещение над ним, где они готовили еду и спали, где проходила вся их жизнь. В поселке было электричество, но не для бедняков — им светила керосиновая лампа или мерцающая масляная коптилка.

Орасио уселся напротив отца, склонив голову и опустив руки. Он молчал. Мысль о том, чтобы жениться и жить в такой закопченной жалкой лачуге, показалась ему теперь еще менее приемлемой, чем когда он отвергал ее в разговоре с Идалиной.

— Однако же есть разница, есть, — медленно проговорил Жоаким. — Ты ее не заметил. Я постарел… вот что… До твоего отъезда видел хорошо, а теперь никак не продену дратву… Мне бы очки, да нет денег…

Орасио взглянул на отца. Он и в самом деле выглядел более сморщенным, более сгорбившимся, чем прежде. А вот мать, терпеливо раздувавшая огонь, нисколько не изменилась. Уже много лет время не может к ней подступиться. У нее все такая же обожженная солнцем кожа, сухие щеки и выступающие скулы. Наблюдая, как она работает, будь то на своем клочке земли или помогая за несколько эскудо другим, люди говорили, что, несмотря на шестьдесят с лишним лет, старуха еще побывает на похоронах всех жителей поселка. «Что вы! — возмущалась сеньора Жертрудес, — у меня с каждым днем все больше седых волос!» Возмущалась, но в глубине души гордилась собой. Она не из сливочного масла, как нынешние девки, нет, она не такова, слава богу!

— Дай-ка мне головешку, мать!

Сеньора Жертрудес передала сыну горящую щепку.

— Я решил отложить свадьбу… Сговорился сейчас с Идалиной… — сказал Орасио, закуривая сигарету.

— Откладываешь свадьбу? — удивилась старуха.

Отец, с шилом в руке и зажатым в коленях башмаком, тоже посмотрел на него с удивлением.

— Это неплохо, потому что женитьба всегда сопряжена с расходами, а сейчас нам живется трудновато, — продолжала сеньора Жертрудес. — Но почему ты откладываешь?

Орасио рассказал о своей мечте — о домике, который стоял у него перед глазами, о своем желании именно там начать семейную жизнь. Отец, не прерывая его, одобрительно кивал головой. Сеньора Жертрудес, устремив взор на сына, казалось, с недоверием относилась не только к тому, что слышала, но и к тому, чего он еще не сказал. И когда Орасио замолк, она спросила:

— Ну ладно! А деньги как достанешь?

И мать и Идалина обе сомневались в нем. Но Орасио по-прежнему был уверен в себе. Он протянул сжатые в кулаки руки и улыбнулся:

— Вот этими руками!.. Я кое-что задумал… Поступлю на фабрику или на службу…

— Но как?

— Увидите!

Сеньора Жертрудес немного подождала, рассчитывая, что он еще что-нибудь скажет. Потом поднялась и подошла к столику. Зажав в левой руке несколько капустных листьев, она начала нарезать их.

— Значит, не собираешься возвращаться к Валадаресу?

— Если буду пасти скот, мне никогда не встать на ноги…

— Но ведь Валадарес на тебя рассчитывал. Было же условлено, что он никого не возьмет… он не хотел, чтобы ты очутился без работы, когда вернешься…

— Хорошо… Если устроюсь куда-нибудь, извинюсь перед ним…

— Валадарес останется недоволен и будет прав. Чтобы сохранить для тебя место, он сейчас не держит пастуха и уход за скотом поручил сыновьям. Поэтому для обработки земли ему приходилось нанимать поденщиков.

Орасио прервал ее: