Читаем Шелкопряд полностью

Все вместе они двинулись под черными зонтами сквозь снежный вихрь, поднялись на пологий холм той самой дорогой, которой Робин в детстве каждый день бегала в школу, и пересекли широкую площадь – сердце ее родного старинного городка, – оставив позади гигантскую трубу местной пивоварни{26}. Воскресный рынок сегодня не работал. Смельчаки, которых не остановила пурга, проложили через площадь глубокие борозды следов, ведущие к церкви, где собрались одетые в черное люди, чтобы проститься с покойной. С крыш бледно-золотистых георгианских домов свисали обледенелые снежные мантии, но снегопад не прекращался. Вздымающееся море белого упорно накрывало большие квадратные кладбищенские камни. Робин пробрал озноб, когда их семья протискивалась к дверям церкви Пречистой Девы Марии мимо полуразрушенного каменного креста с кругом, воздвигнутого в девятом веке, – в такую погоду он напоминал языческий символ. Наконец-то она увидела Мэтью: он стоял на крыльце вместе с отцом и сестрой, такой бледный и умопомрачительно красивый в своем черном костюме. Робин пыталась привлечь его взгляд поверх толпы, но в это время к нему бросилась обниматься молодая женщина. Робин узнала в ней Сару Шедлок, университетскую подругу Мэтью. Такое приветствие показалось Робин более пылким, чем того требовали обстоятельства, но совесть не позволяла ей возмутиться: она чуть не опоздала на ночной поезд, а до этого почти неделю не находила возможности повидаться с Мэтью.

– Робин! – нетерпеливо сказал он и заключил ее в объятия, забыв пожать три протянутых ему руки.

У Робин навернулись слезы. В конце-то концов, это и есть реальная жизнь: Мэтью, родной дом…

– Проходи вперед, садись, – распорядился он, и Робин, оставив родных толпиться у порога, послушно зашагала по проходу, чтобы сесть на переднюю скамью рядом с зятем Мэтью, который качал на колене годовалую дочку и встретил Робин мрачным кивком.

Старинная церковь была прекрасна; Робин ходила туда под Рождество, на Пасху и в праздник урожая – и с классом, и с родными. Ее взгляд неспешно отмечал одну знакомую примету за другой. Над высокой заалтарной аркой висела картина сэра Джошуа Рейнольдса{27} (или, по крайней мере, художника школы Джошуа Рейнольдса), и Робин сосредоточилась на ней, чтобы собраться с мыслями. Туманный, мистический образ, мальчик-ангел, созерцающий далекое видение лучистого креста… Кто же создал это полотно, размышляла она, сам великий мастер или какой-нибудь подмастерье? Но Робин тут же устыдилась: сейчас положено не любопытствовать, а печалиться…

Она-то думала, что через несколько недель будет венчаться в этой церкви. В шкафу гостевой спальни уже висело свадебное платье, но по проходу сейчас плыл гроб миссис Канлифф, черный, блестящий, с серебряными ручками; а Оуэн Куайн лежал в морге – его выпотрошенное тело, обожженное и тронутое гнилью, еще не удостоилось блестящего гроба…

Гони прочь эти мысли, сурово приказала себе Робин, когда рядом сел Мэтью и она ощутила тепло его ноги.

Минувшие сутки вместили в себя столько из ряда вон выходящих событий, что Робин до сих пор не понимала, как сумела добраться в родной город. Они со Страйком могли угодить в больницу: еще совсем чуть-чуть – и их машина врезалась бы в перевернувшуюся автоцистерну… водитель был весь в крови… А миссис Канлифф без единой царапины лежала на белом шелке… Гони прочь эти мысли… Ее глаза как будто утратили привычный мягкий фокус. Не иначе как насмотревшись связанных, выпотрошенных тел, ты меняешься, начинаешь видеть мир в ином свете.

С секундным запозданием Робин опустилась на колени для молитвы; вышитая крестиком подушечка саднила ее холодную кожу. Бедная миссис Канлифф… правда, мама Мэтью всегда ее недолюбливала. Не злобствуй, твердила себе Робин, но что было, то было. Миссис Канлифф не одобряла такой длительной привязанности сына. В присутствии Робин она утверждала, что молодому человеку нужно присмотреться, нагуляться… А уж то, как Робин ушла из университета, и вовсе покрыло ее в глазах миссис Канлифф несмываемым позором.

Совсем близко от Робин приподнимался на локте, чтобы лучше видеть прихожан, изваянный в полный рост сэр Мармадьюк Уайвилл{28}. Лежащий на мраморной плите в своем елизаветинском облачении, он, казалось, впился глазами в Робин, когда та встала для пения гимна. Чуть ниже точно так же возлежала его жена. В этих неуместно фривольных позах, подложив для удобства под локти мраморные подушечки, супруги выглядели как живые. Над ними, между колоннами, находились аллегорические фигуры Смерти и Бренности. Пока смерть не разлучит нас… ее мысли опять начали блуждать: они с Мэтью, связанные навечно, до самой смерти… нет, только не связанные… не говори «связанные»… Да что с тобой творится? У Робин не осталось сил. В тряском поезде было душно. Она просыпалась каждый час, боясь, как бы на путях не намело сугробы.

Мэтью потянулся к ее руке и сжал ей пальцы.