Читаем Шедевры и преступления. Детективные истории из жизни известного адвоката полностью

Вернувшись в Москву, я начал поиск сведений об этом самом пресловутом КаЭс (практически Конституционный Суд). Меня немного удивляло, что, зная большинство спекулянтов и антикварщиков двух столиц, я никогда с этим Константином Сергеевичем не пересекался. Информация о нем приходила с разных сторон, надо сказать, шустро. Причем все независимые друг от друга источники давали одинаковую информацию. Гнусный старик по кличке “Освенцим” был дважды судим в советское и постсоветское время. Наводил воров-домушников на квартиры и дома собственных клиентов, неоднократно привлекался за скупку краденого. Считался очень серьезным специалистом в истории искусств XVIII–XIX веков. Вот почему мы и не пересекались. Я же собираю исключительно XX век. По выражению моего товарища и известного антикварного дилера Александра Хочинского, КаЭс всегда был очень худым, очень старым и очень противным. Приготовившись к сложному разговору с Освенцимом и набрав его номер, я вдруг услышал вместо мужского голоса женский. Представившись и описав себя в надежде на популяризацию человека в очках и бабочке с помощью отечественного телевидения, я получил ответ, что Наталия Петровна узнала мой голос и может что-то предложить из интересующих меня предметов. На вопрос, могу ли я переговорить с ее супругом Константином Сергеевичем, ответ последовал больше невнятный, чем четкий. “Два без трех не бывает, –  решил я. –  Вероятно, Освенцим опять неудачно навел группу захвата и теперь находится в каком-нибудь СИЗО на заслуженном отдыхе”.

Через два дня я сидел в настоящей пещере сокровищ. С потолка двухкомнатной квартиры свисали четыре очень хорошие бронзовые люстры разной величины. Русский ампир. Большая редкость. Стены были завешены всем, что придет в голову, а на полках стояло и лежало вперемешку и абсолютно беспорядочно все что угодно: книги, часы, шкатулки архангельской резьбы, подсвечники, бинокли, лорнеты и огромные веера. Наталия Петровна предупредила меня, что любит хороший и дорогой коньяк с пирожными. Желание дамы для меня всегда было законодательным актом, и я на всякий случай принес два вида коньяка. Честно сообщив, что гость дома – человек малопьющий, большого расстройства на лице хозяйки дома я не увидел. Мы выпили в пропорции: полрюмки один раз я – одна рюмка пять раз она. После этого разговор пошел как-то живее.

– Освенцим вам должен денег? Или взял вещь на комиссию и больше не перезвонил? –  началась шестая порция коньяка. –  Так я за него денег не отдам.

– Нет, что вы, Наталия Петровна. Мы даже не знакомы. Просто мне нужна кое в чем его помощь.

– Обращайтесь ко мне. Костя никогда не знал, что где лежит и что из товара с душком, а что чистяк.

– Не знал? Он что, в отъезде?

– В отъезде. С концами. Освенцим умер. Пару месяцев назад. Налейте мне еще. Можно сказать, совсем умер, гнилушка. О покойниках или хорошо, или никак. Так это я еще хорошо сказала.

Было похоже, что мои поиски заходят в тупик. Настоящую поддельную ассигнацию в сто рублей у бониста покупал почти наверняка он. Надо бы вернуться к тому человеку и проверить. Но зачем она ему понадобилась? Насколько я понимаю, платить Освенцим не очень любил. Чтобы гнилушка потратил такие деньги?! Невероятно…

– А что с ним случилось?

– Умер, я же вам сказала. А вы что ищете вообще? Это теперь все мое. Могу продать. И цены у меня другие. Не как у мужа были. Мне ему надо еще памятник поставить. Черного камня. На камне фамилия, имя, погоняло, годы жизни и надпись: “Только не вставай. Жена Г”.

– А почему “Жена Г”? Вы же “Жена Н”.

– “Гиеной” меня все звали. Поэтому “Жена Г”. Это еще в пятидесятом на пересылке кликуху мне одна ковырялка повесила. За то, что я ее подруге горло зубами вырвала. Молодая была, гордая, но застенчивая. По мокрому делу два раза чалилась. Не доказали, но посадили. Наливай. Как-нибудь расскажу. Деньги с собой?

– С собой. Но совсем немного, –  на всякий случай сказал я и допил свою первую рюмку. –  А от чего скончался супруг?

– От жадности. Как узнал, что его кинули (первый раз в жизни, между прочим), так и инсульт схватил. А так крепкий был гаденыш. Еще бы лет двадцать прожил. Наливай. Деньги принес?

– Как это кинули?

– Как кидают? Молча и красиво. Он несколько лет одного тузика грел, грел. Под него даже одну какую-то штуку усилил. А потом зачем-то эту херню с усилением в Лондон на аукцион отправил через свою племянницу – конченую шалаву. А дальше что-то произошло, и его все кинули. И этот фраер-тузик, и шалава-племянница, и Лондон. Но я особо ничего не знаю, так, разговоры подслушивала. Он когда хрипел уже синий, не очень понятно чего-то буровил: “Забери у нее, Гиеночка. Или хоть нос ей откуси”. А чего забрать-то, так и не сказал. Ну я после похорон позвонила ей и говорю: “Отдай, девочка, дядину вещь – мокрушная херня. Козленочком станешь”. А она не колется ни в какую. Говорит: “Ты, Гиена, сама скоро подохнешь. Зачем тебе дядины вещи? Лучше мне отдай по-хорошему. А то у меня от Освенцима только воспоминания остались, как он родную племянницу в детстве за жопу хватал”.