Читаем Шардик полностью

Бесплотным казался медведь в дымном, туманном сумраке, жутким и призрачным, словно джинн, поднявшийся из огня и нависший над ним зловещей темной тенью. Он стоял на дыбах у самой решетки, положив передние лапы на одну из железных поперечин, и пристально смотрел вниз. В мареве и дыме от жаровни очертания исполинской фигуры дрожали и расплывались, и на несколько мгновений Кельдерек впал в подобное сну состояние, порой возникающее при горячке, когда искажается восприятие размеров и расстояний, так что черная муха на освещенном подоконнике кажется силуэтом здания на горизонте, а шум отдаленного бурного потока принимается за шорох стенных драпировок или оконных занавесей. Далеко вдали Шардик, одновременно медведь и могучая гора, наклонял божественную голову, чтобы разглядеть своего жреца, крошечную точку на равнине внизу. В этих далеких огромных глазах Кельдерек — и похоже, только он один, ибо никто больше не шелохнулся и не заговорил, — увидел тревогу, угрозу, мрачное предвестие неотвратимой беды, подобное глухому гулу просыпающегося вулкана. И жалость увидел — как если бы не Эллероту, но самому Кельдереку предстояло сейчас встать на колени у лавки, а Шардик был его суровым судьей и палачом.

— Возьми мою жизнь, владыка Шардик, — вслух произнес он и очнулся от звука собственного голоса.

Женщины, стоявшие по бокам от него, разом повернули к нему голову, иллюзия растаяла, расстояние сократилось до нескольких шагов, а медведь, в два с половиной раза превосходящий ростом Кельдерека, тяжело опустился на все четыре лапы и вновь принялся беспокойно бродить взад-вперед вдоль решетки. Кельдерек видел кровящий струп на чуть поджившей ране от копья и слышал шорох сухой соломы, загребаемой громадными лапами.

«Ему нехорошо», — подумал он и, забыв обо всем остальном, хотел уже шагнуть вперед, но Шельдра положила ладонь ему на руку и показала глазами на арочный проем в стене справа.

Под негромкие, мерные удары барабана, бесшумно ступая по песку и опилкам, в зал входили две колонны ортельгийских солдат. Между ними шел Эллерот, бан Саркида. Напряженное лицо его покрывала смертельная бледность, на лбу блестела испарина, под глазами лежали тени от недосыпа, но шагал он твердо и, оглядывая зал, умудрялся сохранять вид отстраненный и снисходительный. Шардик заходил взад-вперед быстрее, в яростном возбуждении, не заметить которого не мог никто из присутствующих; но Эллерот даже глазом не повел в сторону клетки, с нарочитым вниманием рассматривая плотную толпу зрителей слева от себя. «Он заранее продумал, как следует держаться, чтобы сохранить достоинство, и исполнен решимости сыграть свою роль до конца», — понял Кельдерек. А потом вспомнил, как однажды сам, уверенный в неминуемой смерти, лежал на земле в ожидании, когда леопард прыгнет на него с откоса. «Эллероту сейчас настолько страшно, что восприятие его затуманено, — подумал Кельдерек. — Но он знал, что так будет, и мысленно отрепетировал свое поведение в последние минуты жизни». Кельдерек напомнил себе о чудовищном злодеянии, замышленном саркидским баном, и попытался вызвать в своем сердце гнев и ненависть, какие кипели в нем в ночь Праздника огня, но почувствовал лишь нарастающий страх, вызванный смутным впечатлением, будто некая шаткая башня, сложенная из лжи и зла, вот-вот накренится и рухнет на него. Он закрыл глаза, но тотчас покачнулся и быстро открыл их. Барабанный бой прекратился, солдаты расступились, и Эллерот шагнул вперед.

Одет он был просто, но изысканно, в традиционном стиле саркидских аристократов — примерно так, подумал Кельдерек, он оделся бы для званого ужина со своими арендаторами или веселой пирушки с друзьями. Новый, с иголочки, желто-белый вельтрон, расшитый шелком. Вставные клинья бриджей украшены затейливым геометрическим узором, вытканным серебряной нитью (месяц работы для двух мастериц). Длинная булавка на плече, тоже серебряная и совсем простая, — такую может позволить себе любой человек со средствами. Кельдерек задался вопросом: не подарок ли это на память от какого-нибудь боевого товарища — Молло, к примеру? На Эллероте не было ни драгоценностей, ни нашейной цепи, ни браслета, ни колец, но сейчас, выступив вперед, он достал из рукава золотую подвеску на цепочке и надел на шею. Разглядев подвеску, зрители возмущенно загудели: она представляла собой фигуру лежащего оленя — эмблему Сантиль-ке-Эркетлиса и его подданных.

Эллерот подошел к лавке и несколько мгновений неподвижно смотрел на разложенные там предметы. Стоявшие близко к нему увидели, как он невольно содрогнулся, но усилием воли овладел собой. Потом Эллерот наклонился и попробовал пальцем лезвие меча. Выпрямившись, он встретился взглядом с палачом, натянуто улыбнулся и впервые за все время заговорил:

— Несомненно, ты умеешь обращаться с этой штуковиной, иначе не стоял бы здесь. Я постараюсь облегчить тебе дело и надеюсь, ты окажешь мне такую же любезность.