— Если ты предпочитаешь в ней не участвовать, дорогой Молло, так прямо и скажи. Но ты совсем недавно говорил, что готов на все, только бы отомстить ортельгийцам. Что касается меня, я не затем берег свою шкуру целых пять лет, чтобы явиться в Беклу и не рискнуть головой. Сантилю нужно нанести ортельгийцам чувствительный удар, и я должен сделать все от меня зависящее.

— Ну ладно, допустим, я убил жриц — разве нам не лучше потом просто смешаться с толпой и притвориться, будто ведать ничего не ведаем? Опознать нас будет некому, а пожар ведь мог вспыхнуть и случайно — от искры, принесенной ветром.

— Ты, конечно, можешь попытаться, коли хочешь, но они неминуемо обнаружат, что пожар занялся не случайно, — мне ведь придется вскрыть кровлю, чтоб огонь хорошо разгорелся. Подозрение непременно падет на меня — думаешь, на тебя не падет? Ведь чем не мотив твоя сегодняшняя унизительная отставка? Ты уверен, что выдержишь многодневные допросы и сумеешь убедительно отвести от себя подозрения? Вдобавок, если медведь погибнет, ортельгийцы обезумеют от ярости. Не исключено, они станут жестоко пытать всех до единого делегатов, чтобы получить признание. Нет, взвесив все обстоятельства, я предпочитаю свою дверь.

— Пожалуй, ты прав. Ладно, если дело выгорит и мы доберемся до Эркетлиса…

— Уж за наградой он не постоит, как ты сам, безусловно, понимаешь. Ты получишь больше, несоизмеримо больше, чем имел бы на посту губернатора Кебина.

— Нисколько не сомневаюсь. Ну что ж, если до наступления темноты я не дам слабака или не отыщу еще какого-нибудь серьезного изъяна в твоем плане — я с тобой. Слава богу, ждать осталось недолго.

29. Праздник огня

Когда на террасы Леопардового холма спустились сумерки и летучие мыши запорхали на фоне зеленого неба на западе, исчерченного желтыми полосами, молодая луна, которая была видна всю вторую половину дня, засияла чуть ярче в своем движении к раннему закату — такая нежная, такая бледная, что почти эфемерная: слабый блик в воздушной высоте, подобный зыбкому отблеску на струистой воде над подводным камнем. Маленькой и бесконечно одинокой казалась она, несмотря на рассыпанные вокруг звезды; изящной и хрупкой, как зеленушка весной; беззащитной и уязвимой, как невинность ребенка, в одиночестве бредущего через маргаритковый луг. А внизу лежал в звездном свете темный город, тише полночной тишины: ни огонька нигде, ни звука голоса; ни девушка не запоет, ни свеча не загорится, ни попрошайка не заклянчит милостыню. Наступил великий час Погашения Огня. На улицах ни души; усыпанные песком площади, разровненные граблями на исходе дня, похожи на пустынные озера, покрытые ребристым льдом. Собачий вой, раздавшийся в отдалении, резко оборвался, словно по чьему-то суровому приказу. И такая тишина воцарилась кругом, что сдавленный плач мальчонки в загоне на невольничьем рынке доносился аж до самых Павлиньих ворот, где стоял в густой тени единственный стражник со скрещенными на груди руками, чье копье было прислонено к стене у него за спиной. Над этой выжидательной тишиной, безмолвной, как весенние поля окрест города, медленно плыл тонкий серп месяца, словно гонимый в предуготованную тьму, откуда он восстанет для неведомой новой жизни.

На балконе Змеиной башни, кутаясь в плащ от ночной прохлады, стояла Шельдра и пристально смотрела на запад в ожидании, когда нижний рог месяца поравняется с верхушкой Брамбовой башни в противоположном углу здания. Когда наконец это произошло, висящую над городом тишину прорезал ее протяжный завывающий крик: «Шардик! Огонь владыки Шардика!» Мгновение спустя багрово-оранжевое пламя взбежало по двадцатилокотному осмоленному сосновому стволу, установленному на крыше дворца; из нижнего города он казался огненным столбом на фоне темного неба. Со стены, разделяющей верхний и нижний город, раздались ответные крики, и пять таких же, но поменьше, столбов пламени поднялись один за другим на крышах равноудаленных друг от друга сторожевых башен, точно змеи из корзин при звуках тростниковой флейты заклинателя. Потом в нижнем городе стали зажигаться в установленном порядке огни на различных воротах и башнях: Синих и Лилейных воротах, часовых башнях, башне Сель-Долад, Башне сирот и Лиственной башне. Каждое пламя взбегало к ночному небу со скоростью гимнаста, проворно лезущего по канату, и огонь обтекал бревна длинными сверкающими волнами, точно бурливая вода. Какое-то время только они и пылали в темноте, отмечая границы города, что лежал среди равнины, будто огромный плот, причаленный под крутым склоном Крэндора. И пока они горели, громко потрескивая в тишине, опять воцарившейся после того, как смолкли крики на башнях, улицы начали постепенно наполняться людьми, которые выходили из своих домов и либо просто неподвижно стояли в темноте, как часовые, либо медленно, но целеустремленно двигались ощупью в сторону Караванного рынка. Вскоре там собралось порядочно народа, все хранили молчание, все спокойно ждали в испещренных огнями сумерках, таких густых, что и лица соседа не разглядишь.