Читаем Шантарам полностью

К тому же я злился. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать природу этого гнева, понять, что его спровоцировал Кадербхай, – именно на него был направлен мой гнев. Я возлагал на Кадера вину за смерть Абдуллы, за то, что он не защитил и не спас его. Я не мог заставить себя поверить, что Абдулла, мой любимый друг, и безумный зверь Сапна – это один и тот же человек. Но был готов поверить, что Абдель Кадер-хан как-то связан с Сапной и с этими убийствами. Более того, я ощущал, что он предал меня, покинув город. Словно бросил одного переживать случившееся. Мысль, конечно, весьма нелепая и эгоцентричная. А на деле сотни людей Кадера продолжали свою деятельность в Бомбее, я ежедневно сталкивался со многими из них. И все же я ощущал себя именно так – преданным и покинутым. Мои чувства к хану подтачивала изнутри холодность, возникшая как результат сомнений и страха, смешанного с гневом. Я по-прежнему любил его и был к нему привязан, как сын к отцу, но он перестал быть для меня почитаемым и безупречным героем.

Один воин-моджахед как-то сказал мне, что судьба дарует нам в нашей жизни трех учителей, трех друзей, трех врагов и три большие любви. Но все двенадцать предстают в других обличьях, и мы никогда их не распознаем, пока не влюбимся, не бросим и не сразимся с ними. Кадер был одним из двенадцати, выпавших на мою долю, но его маска всегда была самой искусной. В эти полные одиночества и ярости дни, когда мое тоскующее сердце цепенело от горя, я начал думать о Кадере как о своем враге, возлюбленном враге.

Сделка сменяла сделку, преступление следовало за преступлением, дни шли своим чередом, а моя надежда таяла. Лиза Картер добивалась контракта с Чандрой Метой и Клиффом де Сузой и получила его. Ради нее я присутствовал при заключении сделки и подписал бумаги как ее партнер. Продюсеры считали мое участие важным: я представлял для них безопасный путь доступа к криминальным деньгам мафии Кадер-хана – нетронутому и фактически неиссякаемому источнику. Ни тогда, ни раньше они и не заикались об этом обстоятельстве, однако именно оно стало решающим при подписании контракта с Лизой. В договоре было предусмотрено, что мы, Лиза и я, будем выискивать для трех главных киностудий иностранцев в качестве «молодых актеров» – так здесь принято было называть статистов. Условия оплаты и комиссионные были оговорены на два года вперед.

После деловой встречи Лиза проводила меня до мотоцикла, оставленного на Марин-драйв у стены со стороны моря. Мы сидели на том самом месте, где Абдулла положил мне руку на плечо несколько лет назад, когда все мое существо было наполнено шумом моря. Мы были одни с Лизой и сначала вели беседу, как это делают одинокие люди, – какие-то обрывки жалоб, фрагменты разговоров, которые мы уже вели, оставаясь одни.

– Он знал, что это случится, – сказала она после долгого молчания. – Вот почему он передал мне этот кейс с деньгами. Мы говорили об этом. И он говорил, что будет убит. Ты знаешь о войне в Иране? Войне с Ираком? Несколько раз он был там на грани смерти. Я уверена, что ему это запало в голову: он хотел умереть, чтобы убежать от войны, а заодно от семьи и друзей. А когда дошло до края, если моя догадка верна, он решил, что так будет лучше.

– Может быть, ты и права, – отозвался я, глядя на великолепное в своем безразличии море. – Карла мне однажды сказала, что мы все пытаемся убить себя по нескольку раз в жизни и рано или поздно мы преуспеваем в этом.

Лиза рассмеялась: я удивил ее этой цитатой, но смех быстро оборвался, и она глубоко вздохнула, а потом наклонила голову так, чтобы ветер играл ее волосами.

– То, что случилось с Уллой, – тихо сказала она, – просто убивает меня, Лин. Не могу выбросить из головы Модену. Каждый день читаю газеты, ищу известий о нем, что, может быть, его отыскали… Непонятно… И Маурицио… Ты знаешь, я несколько недель мучилась. Плакала без конца: и когда шла по улице, и читая книгу, и пытаясь забыться сном. Не могла есть, не испытывая тошноты. Беспрестанно думала о его мертвом теле… и ноже… каково было Улле, когда она всадила в него нож… Но теперь все это, кажется, немного улеглось, хоть и осталось где-то там, глубоко внутри, но уже не сводит с ума, как раньше. И даже Абдулла… не знаю, что это – шок или попытка отрицания свершившегося, но я… не позволяю себе думать о нем. Словно… словно я смирилась с этим, что ли. Но Модена – с ним гораздо хуже. Не могу заставить себя не думать о нем.

– Я тоже его видел, – пробормотал я. – Видел его лицо, хотя даже не был в этом гостиничном номере. Скверное дело.

– Надо было врезать ей как следует.

– Улле?

– Да, Улле!

– Зачем?