Читаем Шань полностью

Хуайшань Хан выпустил изо рта большое облако дыма, зашипев при этом, что сделало его еще больше похожим на дракона.

— Это никому не известно. Врачи не могут мне сказать ровным счетом ничего. Они испробовали все средства. Иглоукалывание, мануальную терапию, травы... Полный перечень займет весь вечер.

— И что же Сеньлинь?

— Ты сам видел ее сегодня за столом. Она не ела вообще ничего. Тебе это не кажется странным?

— Она не была голодна. Хуайшань Хан воздел руки к небу.

— О Будда! Она никогда не бывает голодна! Она только пьет чай. И все.

— Она все больше теряет в весе.

— Что? — Хуайшань Хан пыхтел, точно паровоз. — О да, еще бы! Да и как может быть иначе?

— Когда я впервые увидел ее, она уже была чересчур худой.

— Вот именно чересчур.

— Значит, исходя из того, что ты только что говорил, она уже должна была умереть.

Хуайшань Хан, остановившись на мгновение, пристально взглянул на Чжилиня.

— Однако она жива. Быть может, врачи пытаются найти этому объяснение.

— Что бы они там ни пытались найти, — фыркнул Хуайшань Хан, вновь срываясь с места, — они до сих пор так ничего и не нашли. Между тем время не терпит.

— Почему?

— Потому что я получил от Ло тон ши задание исключительной политической важности. Оно требует моего отъезда из Пекина. — Хуайшань Хан наконец-то прекратил свою беготню и уселся на резной деревянный подлокотник кресла. — Я еду на юг, мой друг. В Гонконг и далее, вероятно, даже на Тайвань. Стало известно, что гоминьдановские агенты, сбежавшие от преследования Чан Кайши и обосновавшиеся на Тайване, тайно проникли в наши воинские части. И — так думает Ло тон ши, — может быть, даже в политические органы. — Лицо Хуайшань Хана потемнело. — Не исключен вариант, что наступит время, когда чистка станет политической необходимостью. Тогда нам придется беспощадно уничтожать предателей, затесавшихся среди нас. И когда это время наступит, именно наши люди разоблачат этих грязных изменников.

Уже второй раз Чжилинь слышал, как его друг употребляет выражение “наши люди”, имея в виду Службу общественной безопасности. Он подумал, что нет более яркого приверженца идеи, чем новообращенный Хуайшань Хан, который, покинув националистический лагерь, стал одним из наиболее горячих и непреклонных представителей лагеря коммунистического.

— Я не могу оставить Сеньлинь дома одну.

— Найди сиделку. Или, скажем, компаньонку. Хуайшань Хан покачал головой.

— Нет. Ни то, ни другое мне не подходит. Я не имею ни малейшего желания делать из своей жены инвалида и не стану нанимать сиделку. Что же касается компаньонки, то среди тех, кого я знаю, нет ни одной, которой я доверил бы такую задачу.

— Но ведь у Сеньлинь не может не быть родных.

— Естественно, они у нее есть. Беда в том, что и Сеньлинь происходит из рода Сунов... Ни единого Суна или Куна не осталось даже на Тайване. Они все удрали в Америку, спасая свою жизнь и богатство. — Он опять покачал головой. — Так что здесь у нее нет родных. — Он вдавил догоревший окурок в железную пепельницу. — Вот почему, мой друг, я вынужден просить тебя присмотреть за Сеньлинь. Я знаю, как ты мудр. Если кто и в состоянии разобраться, что с ней не так, то я уверен, что этот человек — ты.

Чжилинь сидел молча. Он с ужасом ожидал этого момента с той самой секунды, когда понял, что Хуайшань Хан может обратиться к нему с этой просьбой. Мысль о том, что Сеньлинь будет постоянно находится в его доме... Однако выбирать не приходилось. Он не мог отказать другу. Это был бы не только невежливый поступок, но, что гораздо хуже, откровенная пощечина их дружбе.

Наконец он кивнул и промолвил с тяжелым сердцем:

— Хорошо. Я согласен.

Хуайшань Хан встал. Теперь его военная выправка бросалась в глаза. Для политика, каковым являлся Чжилинь, это был тревожный знак. Политики учатся использовать людей, но не доверять им.

* * *

Какое удовольствие получаешь, глядя на это озеро, — заметил Мао. Он и Чжилинь не спеша прогуливались по берегу озера Куньмин. Они находились на территории, прилегавшей к великолепному Ихэюаню, Летнему дворцу. Весь этот комплекс, состоявший из зданий, храмов, беседок, садов, дорожек и рукотворных островков и находившийся всего в одиннадцати километрах к северо-западу от Пекина, создавался постепенно на протяжении жизни многих императоров. Могущественные правители Китая уединялись здесь, покидая столицу своей империи в разгар лета, когда там царила жара и духота.