Закрыла глаза, открыла. Вдох, выдох. Это не Герд – Киану.

Еще один выдох. Одну руку протянула в бездну и положила пистолет обратно, другой – оный Вита – во внутренний карман мастерки.

– Что ты делаешь? – с осуждением шептал Киану, подсаживаясь ближе.

Завернула брезент и отправила доски на их законное место. Мы оба понимали, что начинаем опять вскипать, и что будет не лучшей идеей продолжить здесь разговор. Я задула свечу и направилась к выходу.

– Теперь ты не отвечаешь на мои вопросы? – он шипел, как змея, ползущая по темному ночному коридору.

Я вся покрылась противной испариной. И пока ноги несли меня подальше от спящих соратников, я думала, почему Киану так странно ведет себя в последнее время?

– Что ты хочешь услышать? – развернулась, когда мы отошли на безопасное от дома расстояние.

– Зачем ты крадешь оружие?

– Я ничего не крала! – бесилась, уходя в сторону забаррикадированного выхода.

Раздражало, что все считали меня бесчестной оторвой, способной солгать, предать, бросить – но только исполнить то, что намеревалась.

– Ну как же! – он одним махом развернул меня к себе и с ловкостью фокусника извлек из внутреннего кармана пистолет. – А это что?

Вырвала его из рук.

– Я ничего не крала, ясно тебе?

– Тогда чей он? А?

Я убрала пистолет обратно, расхаживая то на несколько шагов назад, то вперед.

– Я не собираюсь это обсуждать.

– Но почему? – злился он. – Поговори со мной!

Не выдержала и выпалила:

– Я не хочу, чтобы ты это докладывал Герду – вот почему! Уяснил?

– Я не…

– Много идиотских планов ты мне раскрыл? Я всего лишь просила тебя быть честным. Ты, что же, не понимаешь: вся наша жизнь построена на лжи! Мы все друг от друга что-то скрываем и чего-то боимся. Почему бы хоть раз не побыть теми, кто мы есть на самом деле? С каких это пор ты пляшешь под чью-то дудку?

Мы молча испепеляли друг друга глазами. Его красивое аристократическое лицо – широкое, тонкоскулое – казалось бледным отблеском того, кем он мог бы быть на самом деле. Он был так красив в том скудном свете ночи, что я не верила в подлинность его существования здесь и сейчас. Он один был таким, не похожим ни на одного из ас своими своевольными замашками и извечной молчаливостью. Да, порой он делился со мной отрывками того, что оказывалось ему дозволенным. Снисхождение или близость душ? Я не верила этому; и он – Киану – служил Герду. Но время от времени казалось, что тот огонь, сверкающий в его черных глазах, пылал, в надежде обрести свободу. Свободу внутреннюю и внешнюю – и принадлежать самому себе. Хотел ли он того же, что и я?..

А потом, вся разгоряченная, я даже не поняла, что произошло. Он в одну секунду преодолел расстояние между нами, схватил мое лицо и притянул к себе. Его губы коснулись моих, и дрожь одной волной захлестнула все тело. Я вытянулась, как струна, отвечая на его ласку. Жар окатил столь сильно, что, казалось, я вот-вот загорюсь. Чувствовала скрытую силу, которой владела нежность. Кто знал это чувство? Кто мог мне объяснить, для чего оно и что значило? Меня охватили переживания, ранее неведомые, и во всем этом диком всплеске нашлось кое-что еще. Кое-что невероятно важное для тех, кто познал подлинное одиночество. Я чувствовала себя… защищенной. Как если бы меня оберегали с самого первого дня появления на свет.

Он прижался холодным лбом к моему, по-прежнему касаясь руками лица и волос. И я не хотела, чтобы он меня отпускал.

– Вот моя правда, – прошептал он едва слышно. – Это то, что есть. И это никому не подчиняется.

Я накрыла его руки своими и опустила их. Сердце обливалось кровью. Что это на самом деле значило? Почему так больно? Я зашагала в сторону выхода, там перепрыгнула через стену и отправилась в дом тетки. На самом деле это было главное, что я намеревалась сделать.

42

Город опустел. Дело тут крылось не в жителях или поредевших домах. Он утратил что-то значимое, отчего мы все – волчки – так любили наше Ущелье.

Когда рано утром я забралась на холм и окинула чистым, незамутненным взглядом все то, что знала с ранних лет, какая-то неясная тоска начала проедать брешь внутри. Поезд, груженный щебнем, по-прежнему стоял на рельсах. Несколько последних вагонов отцепили и перевернули: там был уголь, почти весь рассыпавшийся по земле. Дом еврейской семьи и несколько других, прилежащих к нему, горели. Их белые стены покрылись сажей и копотью, как если бы из самой земли лапы преисподней хотели утащить их в ад. Вдали, где должна простираться площадь, зияла пустота – все деревья сгорели, и рухнул памятник Ленину. Страшно представить, как именно это сделали. Улицы трущоб и здание Совета не было отсюда видно, но они, почему-то верилось, уцелели.