Я стояла перед огромным телевизором с огромными глазами, одну руку прижимала к себе, другой прикрывала рот. Не помню, в какой именно момент этот жест заставил меня замолчать. Эйф выключил эту разноцветную катавасию, устало усаживаясь на дальний в комнате стул. Он провел ладонью по лицу, пытаясь не уснуть на ходу. Как жаль мне стало этого человека! И как много пропустила сама, подозрительно полагая, будто восстания и бунты на время затаились.

– Третий сектор провалился уже во второй раз, – сказал капитан. – Я не понимаю, почему. Кто-то нам ставит палки в колеса.

Я подошла ближе и присела рядом.

– Ты можешь связаться с ними по радио? Как тогда, перед бомбардировкой?

Он замотал головой.

– Теперь нельзя. Все были об этом предупреждены. Слишком опасно. Вахо сказал, в случае провала двух попыток нужно затаиться.

– Его не убьют?

– В конце. Маневр неожиданности всегда срабатывает.

– Будь осторожен, – с поразительным сочувствием произнесла я.

Он вдруг улыбнулся, глядя мне в глаза со странным выражением доброты и отстраненности.

– Сколько тебе лет, Кая?

– Девятнадцать. Скоро двадцать. Через пару месяцев.

– До чего мы докатились: революцию ведут дети и старики… – промямлил он, откидываясь на спинку стула и снова проводя ладонями по лицу.

– Эйф, а ты? Сколько лет тебе? – поняла, что это был один из многих вопросов, волновавших меня со дня нашего знакомства.

– Тридцать.

– И что ты тут делаешь, капитан?

Тишина звенела в ушах, и только его голос лился медом в полутьме.

– То же, что и ты – пытаюсь выжить.

73

Разработка собственной миссии, ее малейшие детали заставляли меня просыпаться по ночам и думать, думать, думать… Хуже пытки, чем собственные внутренние изъяснения и быть не может. И когда настал тот самый день, я лежала на полу и глядела на причудливый узор настенной краски. В Метрополе изобрели новые технологии ремонта, о каких никто из нас прежде не сведал, даже никогда не задумывался. Переливаются ненавязчиво живыми оттенками полы, щелчком пальцев включается и выключается лампа, пол теплый, несмотря на то, что это подвальное помещение; но ныли кости спины и неправдоподобно хрустели коленные суставы… сколько я так пролежала? Час? Два? Ночь? Позади раздались приглушенные шаги истинного комитетника, и мягкий голос капитана пронесся по комнате:

– Пора, – сказал он – точь-в-точь Герд.

Нет, я не была готова, и все еще колупала ногтем краску.

– Нас ждет машина.

Он бы и хотел произнести что-то подобающее случаю, нечто, способное поднять мой дух, обогреть оледеневшее сердце, – и некая сила его удерживала. Стоило мне сесть и выпрямить спину, как он исчез, точно призрак, и с той минуты все его существо подчинялось делу – не чувствам; и, несмотря на то, что тело его рядом, я вновь осталась одна.

Машина доставила нас в самые недра Метрополя, где высились фешенебельные, неприступные высотки, касающиеся облаков и сверкающие своими необъятными окнами, как само солнце. Сквозь туманную дымку, стелющеюся под небом, мелькали светодиоды, национальные флаги и глянцевые плакаты Президента с сыном – дань грядущему празднику и минувшим выборам. Нас высадили на просторной парковке, сплошь покрытой камнем, и капитан передал меня в руки двух изысканных метрополийцев – девушки с ярко-белыми волосами, и молодому человеку, изувечившим свое тело железными побрякушками.

Едва мы переступили порог здания, как у лифта нас перехватили еще несколько человек, все дотошно меня разглядывавшие. Жалость сменялась любопытством, но ни один из них не произнес и слова. Вот они – слуги столицы: ничем не лучше нас, рабочих провинциалов. Не сливки Третьего рейха, ни высшее общество Америки, ни магнаты Ас-Славии.

Циферблат указывал на 98 этаж, и даже мое равнодушие, сдерживаемое годами, дало трещину: брови пошли вверх. В великолепных апартаментах, усеянных пушистыми коврами и тысячами золотистых лампочек, не знавших ни начала ни конца, меня увели в тот угол, откуда поднимались банные пары. Заставили сбросить одежду, окунули в горячую воду, позволили таращиться на крыши Метрополя сквозь огромное окно… Капитан уже исчез, нас развели по разным этажам, а я все никак не могла взять себя в руки. Его присутствие давало осечку моим действиям, я могла надеяться не только на себя. Был кто-то, кто в силах помочь – и кто сделает это, потому что это правильно. Привыкшая мыслить приказными фактами, я быстро поняла, что рядом с ним превращалась в ребенка, который способен позволить себе минутные слабости и даже забывчивость; и это самозабвенное таяние и отказ от сущности воина сильно коробило эго. Как у Киану… Его лицо по-прежнему стояло перед моим взором, как и лицо капитана; я думала о том, какие они разные и похожие одновременно. Разве это возможно?..