Только что мы видели Грозного, приказывающего бить дружину Тучи, мы видели, как старческая рука испуганного царя пыталась вытащить меч из ножен, в то время, как глаза его искали места подальше, побезопаснее, — и вдруг стража несет дочь его, нечаянно убитую в бою. Мишура в одно мгновение слетает, обнажая человеческое горе. Перед нами жалкий старик. Он еще надеется на спасение дочери. Но она мертва. Тогда царь, еще недавно ханжески религиозный и в то же время явно ни во что не верующий, вдруг кидается к молитвеннику, дрожащими пальцами перелистывает его, стараясь найти молитву, которая поможет свершиться чуду. Он жарко молится, крестится на образ, но только до момента окончательной утраты последней надежды. Тут силы оставляют его. Он падает наземь к телу дочери, раздавленный, несчастный. И его безмолвные жалобы на фоне хора:

впервые раскрывают в нем человеческое, вызывающее жалость и сострадание.

Поразительная сила проникновения в образ, в исполненную неслыханных противоречий темную душу человека. Всего две картины занимают сцены, в которых действует Грозный, а он становится центральной фигурой оперы и оттесняет всех на второй план.

Глава VIII

МОСКОВСКОЕ ЧУДО

ДОСИФЕЙ. ВАРЯЖСКИЙ ГОСТЬ

От спектакля к спектаклю рос успех артиста. Он, кажется, уже стал первой знаменитостью в городе, его любимцем.

У Шаляпина словно вырастали крылья. Работалось радостно, а трудиться он был способен с утра до ночи и с ночи до утра.

Триумф в партии Ивана Грозного был всеобщим. Но это, скажем, может быть объяснено тем, что в «Псковитянке» его не с кем было сравнивать. Как когда-то в свое время исполнялся этот образ, никто из здравствующих толком не мог рассказать, да и самая роль Грозного в новой редакции оперы стала выглядеть по-иному.

Но Шаляпин поражал и в таких партиях, какие до него пелись множеством артистов, к тому же в те самые дни, когда выступал он, на сцене Московской казенной оперы можно было увидеть тот же репертуар с первоклассными певцами, а с императорскими театрами соперничать было трудно. И все же… Вот, например, партия Мефистофеля в «Фаусте». Неустанно работая над ней, усовершенствуя ее от раза к разу, Шаляпин все время искал в ней новых и новых граней, в то время как остальные партнеры играли и пели, считая, что все уже найдено, что все совершенно ясно. И заботиться о чем-либо новом не приходится.

Н. Д. Кашкин писал об одном из очередных представлений «Фауста», сам поражаясь тому, что увидел и услышал: