— Здрасьте, — сказала трубка. Голос был молодой, но шепелявый, как будто у говорящего отсутствовала половина зубов или он напихал в рот камней, чтобы изменить голос до неузнаваемости. Впрочем, Петрович не мог сконцентрироваться на голосе: он внимательно следил за перепалкой Даши и посетителя. Опыт подсказывал ему, что посетитель, по мере нагнетания ситуации, мог достать баллончик и распылить газ, снять штаны и трусы, чтобы всех удивить, поджечь стопку с бумагой, словом, потенциал у ситуации имелся.

— Але, — повторил Петрович.

— У вас ашыбка у газете, — сказал голос. — У номеры за 11 июня. Там, де про аграбление магазина сказана.

— Что за ошибка? Быстрей говорить можете? — нетерпеливо переминался с ноги на ногу Петрович. Он увидел, что полосу с комбайнерами и ошибкой понесли в печатать, — Даша увлеклась спором и не вычитала материал.

— Там ничыво не сказана пра деньги. Возле цела деньги были. У пакете.

— Откуда вы знаете? — автоматически уточнил Петрович. Его голова была занята совсем другим.

— Дык я у Малинаве всех знаю! — не вполне логично ответил голос.

Петровича посетила неожиданная мысль, что, если убедить исполком давать на первой полосе меньше официальных постановлений и репортажей с полей и заменить их, например, гаданием и рецептами холодника, тираж «Пути Родины» поднимется в десять раз. Но эта мысль была не к месту, звонящий ему говорил что-то про деньги, про убитого, про Малиново.

— Мужчина, вы от меня что хотите? — задал Петрович вопрос, после которого большинство бесед в редакции обычно заканчивались. Человек начинал объяснять, чего он хочет от главного редактора районной газеты, и в процессе объяснения сам осознавал, что районная газета ему в этом (экспертизе котов, патентовании вечного двигателя и т. д.) помочь не может.

— А пазванице у милицию. Утачнице. Были все-таки деньги возле цела или не были? — сказал голос на том конце провода вполне логичную вещь.

— А зачем мне звонить? — еще раз попытался уклониться от этого Петрович.

— Дак я ведь гавару. Ашибка в газете. В номеры за 11 июня.

Слова «ошибка в газете» для измученного сознания Петро — вича были ключевыми. Это был такой код, активизирующий ментальную цепь «стимул-реакция». Он выдал стандартную в таких случаях фразу: «Будем разбираться», — нажал рычажок телефона и набрал номер районного отдела милиции. Параллельно он удивлялся тому, что Даше каким-то образом удалось усмирить человека с котами: он сел в кресло Петровича и мирно обсуждал с девушкой преимущества сибирской породы над короткошерстными.

— Але, РОВД? Выхухолева позовите, — распорядился Петрович. — Это его из районки, Петрович. Что? Зачем? Ну, скажите, что вопрос возник по пресс-релизу вчерашнему. Уточнить надо.

Пока к телефону звали Выхухолева, Петрович услышал глухой гул за стеной: заработала ротационная машина, печатая третью полосу «Пути Родины» и навсегда оставляя в истории фразу «обеспечение дизтоплива песенными кол — лективами для выезда на поля и развлечением комбайнеров». Знаток Хайдеггера, Сартра и Шкловского в Петровиче содрогнулся. Ему было обидно, что вот и нашел, и пальцем прижал ошибку, но та, как вьюн, выскользнула из рук и прыгнула на страницы его газеты. Потом Петрович подумал, что среди читателей районки число граждан, способных выявить проблемы в управлении существительных, невелико, газету в основном используют для заворачивания сала, а потому и расстраиваться тут нечего.

— Выхухолев, — рявкнула тем временем трубка.

Глава 9

— Шульга, как думаешь, а чего Жирный в магаз полез? Денег ему было мало? — Серый лежал на кровати, покрытой рукотканым покрывалом и разглядывал дыры на своем носке. Хомяк стоял у дверного проема, отделявшего кухню от спальни, и внимательно изучал заключенный в рамку набор семейных фотографий. При этом у Серого был такой вид, будто он разглядывал семейные фотографии, а у Хомяка — такой вид, будто он изучал дыры на своем носке. Хомяк смотрел презрительно, как на пацанов с соседнего района, которые по каким-то причинам не могут навешать ему оплеух, хотя должны. Было в его взгляде чувство собственного превосходства, произраставшее из того простого факта, что он — жив, а лица, указанные на снимках, — мертвы, причем уже много лет. Видел он перед собой коричневые снимки царских офицеров, глядящих молодцевато, как будто они только что подкрутили и смазали маслом усы и проборы; видел снятых неясно куркузых мужичков 20-х годов, в кепках, более всего своей неуверенностью, нагловатой белозубостью похожие на Шульгу. Были тут и подкрашенные ретушировщиком в персиковые цвета снимки 40-х, оставлявшие похоронное впечатление. Люди на этих снимках — в военных френчах, цветастеньких сарафанах с белыми шлеечками, все сплошь мертвенно-розовощекие, даже не пытались сделать вид, что они живые. Серый же на свои носки смотрел серьезно. Как на произведение искусства. Как на фотографию Земли из космоса. Сложная география их дыр как будто сообщала что-то важное Серому.

— Шульга, так че? — переспросил Серый. — Чего он полез?