Владлен Натанович нюхал кокаин, поскольку был абсолютно равнодушен к спиртному и не признавал других способов расслабления. В белом загадочном порошке, доходившем до нас из далеких Колумбий и Боливий, он находил что-то мистическое, нездешнее. Во-первых, его привлекал так называемый управляемый кайф. Мужик в любую минуту должен был собраться и принять решение. Во-вторых, состояние абсолютного счастья, наступавшее после пары дорожек, было ни с чем не сравнимо и ни на что не похоже. Друзья-выпивохи, зная об этой его пагубной привычке, часто упрекали Владлена и жалели, обзывая наркоманом. Он не обижался, ибо не ведали они, что творили. Вначале он пытался объяснить им, что алкоголь — это тоже наркотик, так как вызывает зависимость и разрушает организм. И музыка любимая, и женщина любимая тоже наркотики, потому что без них не можешь. И когда они исчезают, начинается «кумар», «ломка» и так далее. Но друзья над ним смеялись и продолжали пить водку, а он их жалел и продолжал нюхать, ибо был немыслимо счастлив в этот момент. Даже в самом слове «кокаин» ему чудился мистический смысл. Он расшифровал в нем имя первого брата, пролившего первую ложь и первую кровь на Земле.

И вдруг в это воскресенье, выехав на работу по срочному вызову, он, кажется, влюбился. А как еще можно назвать то состояние необычайного волнения и легкости при виде изумительно красивой женщины, сопровождающей тело убитого накануне коллекционера? Она шла печальная, глядя невидящими глазами куда-то вглубь своего естества. Как будто ей были уже известны все тайны бытия и его окрестностей.

Господи, отведи чашу сию…

Глава 37

Владимир Ильич Ленин говорил, что социализм без почты и телеграфа — это пустой звук. Глядя в восемнадцатом году на страну, покрытую сетью электростанций согласно плану ГОЭЛРО, видя сто тысяч тракторов, вышедших в поля согласно программе коллективизации, он, к счастью, не мог предположить, что в недалеком будущем появится мобильная связь.

Менты ненавидели мобильные телефоны. С появлением этого вида связи выходные и отпуска превратились в нечто весьма условное. Начальство в любой момент, пользуясь этим иезуитским колокольчиком на шее рабов борьбы с преступностью, могло легко испохабить и выходные, и отпуск.

В воскресенье Кротов и судмедэксперт Мухин поехали на рыбалку, которую откладывали уже много раз. Погода была отличная. Утро раннее. Поклевка обещающая. Разговор мужской. Они выпили по первой и закинули удочки.

— Сань, а ты ведь хороший врач. К тому же у тебя был выбор. Почему экспертиза вместо частной практики?

— Понимаешь, Коля, столько микробов развелось, что жизни все равно не дадут. Не могу спокойно смотреть на криминальные трупы. Трупный запах, он ведь тоже разный. Когда человек умирает своей смертью, ну, к примеру, от старости, это одно дело. Все скорбно, печально, но торжественно, как-то спокойно. А когда жизнь забирают насильно, неожиданно, когда все рушится, летит в бездну и нет спасения и выхода, то это несправедливо. А я против любой несправедливости. Я ведь детдомовский, меня только в пятом классе усыновили. Не знаю, как в других домах было, разное слышал, а у нас директор Мария Ильинична блокадница была. Детдом был бедный. На праздники, под Новый год, когда сладости приносили, конфеты поровну делили. Я в детстве малокровием страдал, так воспитатели меня из своих домашних обедов подкармливали. А я все норовил в карманы спрятать, чтобы братву свою побаловать. Вот с малых лет и приучился все делить по справедливости. Не каждому по потребностям и от каждого по способности, а каждому по желанию и от каждого по возможности. Я за такую коммуну! Смотри, у тебя клюет!

Мухин кинулся к удочке, но в это время зазвонил мобильный телефон. Звонил начальник убойного отдела Дубцов. На их территории убили еще одного пожилого коллекционера, и нужно было срочно ехать в отдел.

Господи! Зачем ты создал воскресенье, если для ментов это все равно четверг?

Глава 38

В обезьяннике райотдела было накурено и смрадно. Несколько опустившихся бомжей громко спорили, не поделив табак. В дальнем углу, на узкой и очень неудобной лавочке, сидел мужчина средних лет, довольно прилично одетый. На его уставшем морщинистом лице застыло тоскливое выражение. Звали мужика Егором Батонским. Соответственно, погонялово в определенных кругах было Батон. Грустил он потому, что прихватили его на перепродаже антиквариата, к которому он по большому счету отношения не имел.

Батон был классическим карманником, а мелочишку эту антикварную, подсвечник и пару статуэток, обнаружил в сумке, которую случайно зацепил на местном «бону» у зазевавшегося на минуту фраера. Задержали его ломовские опера и крепко помяли, но он пока терпел, включив дурака с того момента, как оказался в ментовке. Документы у него были левыми, так как правыми были всегда только справки об освобождении. А паспортами он всю жизнь «тарился» не в паспортных столах, а у известных среди определенных лиц фотохудожников-«документалистов». Так ему было удобнее и быстрее.