Читаем Сезон крови полностью

– Нет, конечно. – Она медленно прошла вдоль стойки, не отрывая от меня глаз. Каблуки ее ботинок клацали по кафельному полу. – Я так долго была наркошей и шлюхой – и многим другим, о чем тебе точно не захочется знать, – что едва могу представить себя кем-то еще. Но я изменилась. Я стала другой. Моя жизнь все еще в полном раздрае, но постепенно я все обустрою. И скоро я отсюда уеду. – Она ткнула пальцем на потрепанный грязный плакат с рекламой Флориды: пара в купальных костюмах, держась за руки, бежит по песку прочь от камеры, к океану. – Никогда там не была, но всегда хотела попасть. И теперь я уеду. Самое время и вправду уехать. – Несколько секунд она разглядывала изображение. – Был там когда-нибудь?

– Во время медового месяца, давно.

– И там все действительно так, как на картинке?

– Кое-где да.

– Устроюсь какой-нибудь официанткой и все выходные буду только валяться на пляже и купаться. Теперь остается только забывать. – Клаудия очнулась от мечтаний и облокотилась о кухонную стойку. – Суть в том, что я не собираюсь торчать здесь слишком долго. Я была там, куда ты теперь направляешься, и больше не хочу с этим связываться.

– Понимаю.

– Не было ни этого разговора, ни всего, что я расскажу. Ты сюда даже не приезжал, ясно? И если ты пойдешь к копам, я…

– Я не пойду к копам.

– Только попробуй, и…

– Я не пойду к копам. Боже мой, мне тоже придется вам поверить. С тем же успехом вы можете пойти в полицию после того, как я расскажу все, что знаю.

– Ты понимаешь, с нами, наркошами и проститутками, такое дело… – Она оттянула перед рубашки и подула между грудей. – Нам нельзя верить.

– Все равно, как по мне, вы рискуете куда меньше, доверяя мне, чем я – доверяя вам, – сказал я. – Мы те, кто мы есть, так ведь?

– О, ты прям настоящий Платон! – Клаудия выпустила рубашку. Мой взгляд поднялся вдоль складок материи до видимых выпуклостей ее грудей. – Беда только в том, что большинство людей не имеет представления о том, кто они такие. И еще меньше знают о мире, в котором живут. Для них все вокруг – мороженое да розы за белыми заборчиками, понимаешь? Слепошарые мудозвоны. Я повидала такое, чего никто не захочет видеть. С самого детства плыла в самой быстрине и до сих пор жива. Я видела и делала – и со мной делали – такое, что ты бы не поверил, даже если бы у меня были доказательства. Твои мозги просто отказались бы воспринимать информацию. Думаешь, ты знаешь ад? Я жила в нем, жила им – и я все еще здесь. По крайней мере, то, что от меня осталось. Тебе нужно чему-то верить? Верь этому. – Она вытащила из кармана сигареты. – Хочешь знать, что знаю я? Отлично. Только ты первый. Я ни слова не произнесу, пока ты не расскажешь все, что знаешь сам. – Как облако перед диском луны, снисходительное выражение появилось на ее лице, проплыло и пропало. – Что, по-твоему, ты знаешь.

– Я знал Бернарда с раннего детства, – проговорил я с нежностью, от которой мне самому стало неуютно. – После его смерти я только и делал, что размышлял, припоминал и понял, что никто из нас ни в чем его не подозревал просто потому, что мы не воспринимали его всерьез. Бернарда нельзя было воспринимать всерьез. Он всегда был странноватым, но мы к этому привыкли, даже не особо задумывались. То, что послужило бы тревожным сигналом, общайся мы с кем-то другим, ничего не значило, когда речь шла о Бернарде. Он много врал. Вечно все преувеличивал и изображал из себя кого-то, кем на самом деле не был. По крайней мере, так мы думали. Когда он говорил, никогда не получалось отделить правду от лжи. Он так много выдумывал, что невозможно было определить наверняка, но – и я понимаю, что это звучит странно, – это не имело значения. Потому что Бернард был Бернардом. Я всегда думал, что он выдумывал все эти истории, врал и врал до бесконечности, потому что ничего из себя не представлял. Что в реальности он был одиноким и ничего особенного не добился в жизни. Общаясь с ним, мы научились все забывать и не обращать внимания. Мы все разные, – я, Дональд, Рик и Бернард – но во многом и похожие. Мы все не без греха, так что с чего бы нам осуждать Бернарда или думать о нем дурно из-за того, что время от времени он вольно обходится с правдой и выдумывает свой фантастический мир, где он не был таким посмешищем, слабаком, человеком, на которого никто, кроме его друзей, во второй раз и не взглянет?

Клаудия кивнула.