В отделении один разговор: о стрептомицине. Все хотели его получить, но решал врачебный совет. Давали только тяжелобольным. Сергей волновался. «Хотя бы мне выдали. Хочется, ах, как хочется жить!»

В субботу ему в палату принесли посылку. Там было масло, свежая земляника, баночка икры, колбаса, сметана, мед, печенье. Сверху лежала открытка с пожеланием выздоровления. Подписано: «Лечебный сектор ЦК ВКП (б)».

Оказывается, всем иногородним коммунистам каждую неделю, по субботам, приносили такие посылки. Сергей повеселел. Вообще этот день был счастливым. После обеда в палату вошла улыбающаяся Наталья Николаевна.

– Вам, Воробьев, врачебный совет выделил шестьдесят граммов стрептомицина! – Сердце Сергея радостно подпрыгнуло. Хотелось схватить врача, принесшую радостную весть, подбросить до потолка. Он встал, улыбаясь, зачем-то поднял подушку, бросил обратно и счастливо засмеялся.

Глава 17

Валя получила телеграмму: «Высылай 5400 рублей. Целую. Сергей». Несмотря на то, что она совмещала в трех местах, опять дежурила сутки через сутки, у нее не было и ста рублей. Свекор еще не работал. Шесть человек нужно было кормить, тянула всех одна. Она показала телеграмму свекрови.

– Откуда у нас такие деньги? Я жизнь прожила, в руках такого богатства не держала! – Конечно, у них не было. Валя это знала.

Снова она поехала в Обком партии. Гусев договорился с заводом: половину суммы переводил Обком, половину завод. Следом получила письмо от Сергея:

«Теперь знаю, буду жить, – читала она. – Спасибо тебе за всё. Начали вводить стрептомицин. Температура нормальная. С каждым днем прибывают силы. Я словно на свет народился. Тронут приездом родителей. Помогут, тебе легче будет. Дети под присмотром бабушки. Вот, видишь, как всё хорошо складывается. И за вас я теперь спокоен». Отдельным листочком лежало письмо к матери. Та надела очки на рыхлый нос, все складки ее щек разгладились, подобрели. Стеклянными прозрачными бусинками скатились две слезы. Шумно высморкалась. Еще раз прочитала письмо. Тяжело вздохнула, опустив руки на колени.

Детей своих свекровь любила и боролась за их счастье. Накануне она рассказывала Вале о своей старшей дочери: некрасивой, с несоразмерно длинным острым подбородком, который занимал половину лица. Она окончила зубоврачебную школу и была призвана в армию. Вскоре вернулась беременной. Родила. Сколько ни писала слезных писем отцу ребенка, служившего в Германии в звании капитана, в ответ молчание, ни строчки. Клавдия Никифоровна написала командованию. Капитан тут же прислал вызов и оформил брак.

Увидев, что Валя подошла к книжной полке, свекровь окаменела.

– Где книга Сергея? – спросила она.

– Сергея? А зачем мне его инженерные книги? Я не брала.

– Я спрашиваю о книге Ленина, седьмой том! – Валя улыбнулась.

– Почему это его книга? Это книга общего пользования.

– Общего или не общего, а чтоб книга завтра стояла на месте, – крикнула она.

Настроение испорчено. Валя некстати вспомнила, как на другой день после приезда Клавдия Никифоровна убрала все рубашки Сергея, даже рваное белье, в свой чемодан. Она тогда с тоской подумала: «Неужели верит, что сын помрет? Сергея не будет, белье его мне не понадобится». Валя ходила с тряпкой и вытирала пыль, помогала Нюре с уборкой квартиры: семья прибавилась, прибавилось и хлопот, девчонка не успевала всё сделать. «Есть же в ней не только плохое, но и хорошее, – продолжала Валя думать о свекрови. – Вот, спасла же она мужа, когда его арестовали в 1937 году». Он был из батраков, участвовал в раскулачивании, жестоко бит кулаками, это ему едва не стоило жизни. Потом работал составителем поездов на железной дороге, вступил в партию. Всё это Клавдия Никифоровна описала Сталину. Очень быстро получила ответ: «Дано указание разобраться». Федора Николаевича освободили.

Она никогда не работала, окончила ликбез, самозабвенно любила театр, Бальзака, которым сейчас зачитывалась. Как бы плохо себя ни чувствовала свекровь, стоило Вале заикнуться о театре или кино, она моментально оживала, преображалась и через пять минут была готова. Зная это, стремясь завоевать ее расположение, Валя пригласила ее в театр, нарочно на «Грозу» Островского. Свекровь злобно возмущалась, осуждая Екатерину:

– Ишь, сука, от живого мужа к другому на шею виснет! Утопилась: собаке собачья смерть! Сколько хлопот наделала! Убить ее надо было, да не сразу, сначала руки-ноги повыдергать!

Вале страшно и неприятно было смотреть на дрожащие в ярости складки на дряблых щеках. Закончила уборку. Подошла с тарелкой к плите, открыла крышку кастрюли, хотела налить борща.

– Что ты нюхаешься по кастрюлям. – Свекровь вырвала крышку из Валиных рук и с досадой хлопнула ею, закрыв борщ. – Садись, тебе нальют!