Читаем Серпухов (СИ) полностью

  - Чего опять не так, какие еще факиры? - спрашиваю я, отойдя в сторону, у Сергея Алексеевича.

  - Тебе виднее, ты же к ним послание читал. - Отвечает, ехидно улыбаясь, алтарник.

  - Да?!.. - обескураженный, шепчу я, и пытаюсь оправдаться, - наверное, вам тут послышалось. О. Наум ходил по солее, звенел бубенчиками на кадиле!

  - Ничего нам не послышалось! - отмахивается от меня Сергей Алексеевич, - ладно, забудь пока, чтение Евангелия уже заканчивается, беги за оставшимися записками. И не забудь панихидный листок прихватить! Конечно, сегодня не положено панихиды, праздник, но Тамара все равно листок пишет, она на своей "волне". Ей, ничего не докажешь!

   Верующих в храме набралось уже порядком, и мне приходится пробираться к церковной лавке сквозь приличную толпу. Тамара, издалека заметив меня, берет записки наизготовку, но не отдает, а, показывая рукой, говорит:

  - Вон, на тумбочке, казачьи шашки возьми, и отнеси их на освящение!

  - Шашки, да в алтарь? Ты чего, Тамара? Знаешь, что настоятель со мною за это сделает?

  - Не бойся, с ним договорились! Казаки должны были шашки спозаранку принести, но опоздали. Да кто же с ними ссориться из-за такой мелочи будет? Ты на себя такой грех возьмешь? - с ехидцей интересуется Тамара, глазами показывая на решительных мужчин в казачьей форме.

   Я тяжко вздыхаю, и с трудом поднимаю тяжелые шашки. Тамара всовывает мне между пальцами записки, под мышку впихивает панихидный листок, а между губами вставляет уголок полиэтиленового пакетика с золотыми крестиками, которые свисают ниже моего подбородка.

  - Вот так, хорошо! - говорит она, любуясь тем, как я выгляжу.

   В алтаре я не выдерживаю нагрузки, и со страшным грохотом роняю несколько шашек на пол. Под их весом одна из мраморных плиток трескается. Настоятель долго смотрит на меня и громко спрашивает голосом, полным страдания:

  - Почему ты выглядишь, как клоун в цирке? И ответь, зачем, зачем ты храм божий рушишь?

   В храме вновь устанавливается тишина. И я готов поклясться, что слышу в ней ядовитый смех Тамары, которая из церковной лавки ведет подрывную деятельность против пономарей.

   ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

   Я стою, переминаясь с ноги на ногу. Мне стыдно, как никогда в жизни, и я не могу придумать слов, чтобы оправдаться. Сергей Алексеевич, желая разрядить ситуацию, освобождает меня от ноши, толкает в "наш угол" и становится так, чтобы вся мощь гневного настоятельского взгляда падала на него. В результате заслуженное изгнание так и не происходит: вероятно, потому, что начинается литургия верных, и настоятель занят.

  - Возьми кадило, иди, подай о. Димитриану! - спустя некоторое время говорит Сергей Алексеевич, обтирая мои руки влажной салфеткой, - старайся, простят!

  - А зачем ты мне руки обтер? - удивленно спрашиваю я.

  - Так благоговейнее! - уверяет Сергей.

   Я пожимаю плечами и подаю кадило дьякону. Неожиданно настоятель спрашивает:

  - Ну - ка, напомни, когда тебя рукоположили?

  - Меня? - диву даюсь я, - батюшка, что вы!

  - Тогда почему ты так стоишь у престола, как священнослужитель?

   Я отпрыгиваю к стене и вжимаюсь в нее, думая стать незаметным.

  - Перестань баловать! - грозит настоятель пальцем, - отстранись, не ты платил за эту роспись, не тебе на ней и лежать!

   Я отстраняюсь, и превращаюсь в малозаметное существо, не смеющее дышать.

  - Вот так, уже лучше! - одобряет мой вид о. Мефодий.

   По возвращении в "наш угол" я случайно наступаю на подол стихаря, от чего нижняя пуговица с треском отрывается и куда-то улетает.

  - Ты чего нам новую вещь портишь? Этому стихарю всего тридцать лет! И за эти года, с него даже нитки не упало! - Возмущается Сергей Алексеевич.

  - Ага, скажешь тоже, новая вещь тридцатилетнего возраста! Да со стихаря пыль стряхнуть страшно, швы разойдутся! - недовольно бурчу я.

  - Для храмовой утвари, не срок! У нас есть стихарь, которому более ста лет. Так никто не верит, пока на изнанке печать с царским гербом не увидит. - Говорит Сергей Алексеевич.

  - Поносить дозволишь? - рассеяно спрашиваю я, взглядом разыскивая пуговицу.

  - Нет, я его достаю только на Пасху. В нем особый дух есть, в нем люди, очень сильные верой, хаживали. Таким, как мы, до них далеко! - говорит Сергей Алексеевич, и вручает мне красивый латунный кувшин с большим подносом.

  - Это еще зачем? - озадаченный, спрашиваю я.

  - Иди, батюшки должны перед причастием руки омыть! - отвечает Сергей, подавая мне еще и полотенца, - синее для настоятеля, красные батюшкам. И не перепутай!

   Я не слышал о такой практике, иду неуверенно, но как оказывается, что все верно: о. Мефодий сам торопит меня, подзывая жестом. Я подхожу и лью из кувшина ему на руки. После того как вода стекает с его пальцев, он забирает у меня полотенце. Глядя на настоятеля, я вижу, что он о чем-то задумался, и поворачиваюсь к стоящему справа о. Андрею. Тот с готовностью подставляет руки под струю воды. В этот момент мне на затылок падает полотенце, метко брошенное настоятелем, и я слышу его голос:

  - Я благословлял тебя идти дальше?