Читаем Сердце мое полностью

— То есть на самом деле ни один. — Тон голоса Щелли явно показывал, что на сегодня эта тема закрыта для обсуждения.

Возникло напряженное молчание.

Кейн чуть скрипнул зубами, и в воцарившейся тишине этот звук напомнил щелчок золотой ручки Шелли, Кейн хотел пуститься в яростную полемику по поводу того, что считать домом, а что нет, однако сумел вовремя сдержать себя. Одного взгляда на Шелли было достаточно, чтобы понять, что эта тема ей не слишком-то приятна. По крайней мере пока.

Он поднял бокал вина и, сделав большой глоток, насладился терпким, пьянящим ароматом.

— А как жили твои родители? Их брак оказался удачным?

— Странный вопрос, — почти все так же сухо ответила Шелли.

Кейн удивленно пожал плечами:

— Почему же?

— Они жили просто замечательно. Иначе и не выжили бы…

— Но почему?

— Мы постоянно переезжали, — со вздохом объяснила Шелли. — Мама затрачивала огромные силы, чтобы сделать домом каждое место, где мы останавливались — пусть даже на очень короткое время. И когда я стала достаточно взрослой, чтобы понять, что настоящего-то дома у нас как раз и нет, я с трудом сдерживала слезы, когда видела, как она старается сделать уютными все эти арендуемые комнаты, дома и номера…

— А что же она сама?

— В смысле — плакала ли она по этому поведу?

— Да.

Шелли попыталась вспомнить, видела ли она свою мать хоть раз плачущей, когда они начинали собирать вещи, чтобы в очередной раз переехать жить куда-нибудь на новое место.

— Нет, знаешь, не помню, — честно сказала она наконец. — Кто плакал, так это я. Время от времени.

— Ну а потом?

— Однажды я поняла, что этот бродячий образ жизни может навсегда засосать, и уже не остановишься. И тогда твердо решила осесть где-нибудь. Создать свой дом — настоящий дом. Или по крайне мере попытаться сделать это. — Она пожала плечами. — Мне пришлось довольно долго учиться хотя бы не жить, а даже просто существовать на одном месте.

Потягивая вино, Кейн осторожно спросил:

— И сколько же тебе было лет, когда ты ушла от родителей и начала жить самостоятельно?

— Восемнадцать, — ответила она.

— Совсем юная, — удивился Кейн.

— Может быть. Зато я твердо знала, чего я хочу.

— Собственный дом?

— Вот именно. Я решила, что, если уж судьба не подарила мне настоящего дома, я должна сама создать его себе.

— И как?

— Ты ведь был у меня сегодня…

— Да нет, я не об этом, — прервал ее Кейн. — Я спрашиваю, как ты жила все это время — между восемнадцатью и… Сколько тебе сейчас? Двадцать три?

— Двадцать семь, — холодно ответила Шелли и невесело улыбнулась: — Подходящий возраст для того, чтобы числиться в старых девах, да?

Кейн поморщился:

— Слушай, ну сколько еще ты будешь это повторять? Не надоело?

— Но ведь это правда, — с грустной улыбкой произнесла Шелли. — Не очень веселая, конечно, но все-таки правда.

— Ты предпочитаешь определение «одинокая самостоятельная женщина»?

— О Господи, конечно же, нет. Жуткое словосочетание. В моем представлении сразу же возникает образ «старой развалины»: еле ходит и не вылезает из зубоврачебного кабинета. Я уж скорее предпочту называться старой девой…

Кейн рассмеялся. Он собрался и дальше расспрашивать собеседницу о ее прежней жизни, особенно о ее бывшем муже, но, пока он подбирал нужные слова, подошел официант с огромным подносом. И вот уже перед ними на столе появляются закуски — аппетитные, красиво сервированные блюда: фаршированные грибы и устриц.

Какое-то время они молчали. За их столиком раздавались лишь хруст раковинок сочных устриц и позвяки-вание вилок и ножей о тарелки. Потом Шелли, продолжая орудовать вилкой, все же взглянула на Кейна.

— Ну а что ты мне расскажешь о своем детстве? Как вы жили? На одном месте или тоже много переезжали? Хорошо, счастливо или плохо? А?

— Да.

— Очень содержательный и, главное, понятный ответ, — прокомментировала Шелли. — Предупреждаю тебя, если ты и дальше будешь давать лишь односложные ответы, я так «позолочу» твой дом, что, кроме пожелтевших манекенов и постеров со звездами тяжелого рока, ты там ничего не найдешь.

— Не верю, — отозвался Кейн.

Шелли игриво улыбнулась, обнажая ряд белоснежных зубов.

— Хотя кто тебя знает… — задумчиво произнес Кейн, откладывая вилку. — Если ты улыбаешься так хитро, от тебя всего можно ожидать… Я просто хотел отвечать как можно короче, чтобы у тебя не было возможности делать письменные пометки.

Шелли с силой воткнула вилку в одну из очищенных устриц. Этот блокнот она использовала как своего рода щит, препятствующий дальнейшему ее сближению с этим человеком. Однако, по-видимому. Ремингтон как-то догадался об этом.

Разжевывая лакомый кусочек, Шелли молча проклинала необычайную чувствительность и потрясающую проницательность собеседника. Никто никогда не понимал ее так хорошо — даже родители. Для них она почти всегда оставалась загадкой — с ее мечтами о жизни всегда на одном и том же месте, всегда в одном и том же доме, о постоянных друзьях, о предсказуемом будущем, о размеренной жизни по распорядку дня.