Читаем Сердце мглы полностью

Едва ли Скоробогатов слушал Сальникова. Его мысли были далеко от поляны – уводили под четвёртую из семи вершин, в самое сердце мглы. Егоров поморщился, подумав, что никто из прочих двадцати восьми участников экспедиции не знает о содержании дневника Затрапезного – разве что Лизавете удалось в него заглянуть. Они не понимают, ради чего рискуют жизнью. Какова ирония!

«До Затрапезного с его умом и желанием обрести подлинную свободу Аркадию Ивановичу далеко», – написал в третьей из зашифрованных тетрадей Шустов-старший. Напрасно Сергей Владимирович столь пренебрежительно вспоминал о Скоробогатове, ведь тот отнёсся к нему как к сыну и в общении с ним чуть ли не впервые после смерти жены по-настоящему ожил. Аркадий Иванович любил Шустова-старшего. Что же до Затрапезного и дель Кампо, то и Скоробогатов многим пожертвовал, чтобы отыскать их таинственное детище.

Остатки холдинга «Форталеза дель Сур» Аркадий Иванович обещал поделить между Лизаветой и Ильёй Абрамовичем, если Егоров поможет ему отыскать возрождённый Эдем, а затем выведет его дочь из джунглей. Скоробогатов понимал: домой он, скорее всего, не вернётся, что бы там ни скрывалось на месте Города Солнца. Ложь или правда в равной степени окончат его путь. Сложно представить, насколько Аркадию Ивановичу обезвкусела собственная жизнь, если он вслед за Шустовым поверил написанному в дневнике мануфактурщика Затрапезного! Впрочем, у него не было выбора. Он заставил себя поверить. История возрождённого Эдема, упорство его основателей и детальность зашифрованных записей в дневнике впечатлили даже Егорова. Илья Абрамович допускал, что они частично правдивы, и решил не довольствоваться половиной «Форталезы». Скоробогатов наиграется в своём Эдеме, а потом, когда Аркадию Ивановичу будет всё равно, Егоров расскажет об Эдеме другим людям. Пусть знают. Сердце мглы, в котором природа забавляется с природой и умеет победить саму себя, должно открыться каждому, кто захочет в него заглянуть.

Сальников, возвысив голос, вырвал Илью Абрамовича из размышлений, и он нехотя вернулся к роли секретаря – торопливо записал нелепые выпады Константина Евгеньевича, продолжавшего обличать Максима и его отца, будто Сергей Владимирович среди прочих, связанный, стоял перед ним на поляне.

Сальников дважды приближался к мальчишке. Ладонью наотмашь бил его по лицу и боязливо поглядывал на Шахбана, не понимая, какую силу ему, как обвинителю, дозволено применять. Брызжа слюной, требовал от Максима признаний и распалялся от его молчания. Салли знал: помимо прочего, решается судьба Зои. Ведь он обещал, что его дочь в экспедиции никому не помешает, будет приглядывать за пленниками и вовремя сообщит, если те задумают нечто опрометчивое. Не учёл, насколько Зоя с ними сблизилась.

«Шустов-младший молчит. На обвинения не отвечает. Значит, не знает, как их опровергнуть. Значит, в молчании признаёт вину», – записал Егоров, любуясь собственным волнистым почерком. С раздражением прислушался к плевкам Баникантхи, стоявшего за его спиной и жевавшего бетелевую жвачку. Хотел отослать его, но мельком взглянул на Скоробогатова и увидел, что Аркадий Иванович хмурится. Тонкая верхняя губа, а с ней и тоненькие полоски усов скривились в недовольстве. Скоробогатов предпочёл бы скорее выдвинуться в путь. Егоров, забыв о Баникантхе, прервал Салли на полуслове и передал слово защите.

К суду Лизавета Аркадьевна сменила экспедиционный полуармейский наряд на чёрные джинсы с декоративными потёртостями и тёмно-синюю блузку с воротником-стойкой. Вдела в уши сдвоенные серёжки с ониксом, когда-то подаренные ей Аркадием Ивановичем на день рождения. В отличие от Сальникова, Лизавета Аркадьевна говорила сдержанно, однако свои слова также обращала исключительно к Максиму. Заявила, что Максим не присутствовал на общем собрании в нижнем лагере под Икитосом, как следствие – не знал установленных Скоробогатовым правил, не слышал его предостережений. Кроме того, Максим пытался помочь друзьям, уверенный, что они в беде. При задержании не оказал сопротивления. Поднял ружьё на Титуса, но стрелять не стал. Формально был виновен в поджоге, но и тут проявил человечность, подпалив нежилую палатку. Ответственность за нанесённый им ущерб должны были разделить индейцы и метисы, замешкавшиеся и позволившие огню разрастись.

Егоров, кивая, торопился записать каждый из доводов Лизаветы. Ему нравилось, как дочь Скоробогатова играет с фактами. Даже агуаруна и кандоши, сопровождавшие речь Сальникова смешками, успокоились – следили за Лизаветой и слушали её, словно понимали русскую речь.