Читаем Сердца четырёх полностью

Бонни, отказавшись от предложенной Жаком Батчером руки, стояла одна, очень прямая, тихая, безжизненная, и смотрела, как гроб с телом матери медленно-медленно опускают в землю, — великолепная, полная драматизма сцена! И Тай тоже стоял один, ссутулясь и чуть кривя губы в неподражаемо горькой улыбке.

Когда все закончилось, какая-то толстая женщина в трауре выхватила у Бонни из руки черный носовой платок, спрятала его в своих одеждах и потом смотрела безумными очами, как Батчер ведет Бонни к своему лимузину. Тая с кладбища утащили Лью, Эллери и Алан Кларк: последний эпизод окончательно вывел его из себя, и он даже потряс кулаком перед носом толстухи. А звезды и звездочки вокруг рыдали, вздыхали, промокали платочками сухие блестящие глаза, и солнце сияло над Голливудом, день был чудесный, и, строго говоря, все отлично провели время. Сэм Викс снял свою траурную повязку, вытер пот со лба и сказал с чувством, что все прошло ну просто великолепно, другого слова и подобрать трудно.

Как только лимузин Батчера отъехал от кладбища, Бонни дала волю слезам.

— Ох, Батч, как это все ужасно! — всхлипывала она. — Люди такие свиньи. Не похороны, а какой-то парад цветов. Удивительно, что меня еще не попросили спеть для радио.

— Дорогая, забудь. Все уже закончилось.

— А дедушка так и не приехал. О, как я его ненавижу! Сегодня утром я звонила ему. А он стал извиняться. Сказал, что заболел, а потом еще — что терпеть не может похороны. И чтобы я постаралась его понять. Господи, хоронили его родную дочь! Ах, Батч, я такая несчастная.

— Бонни, забудь этого старого хрыча. Он не стоит того, чтобы ты так убивалась.

— Не хочу его больше видеть!

Вернувшись в Глендейл, Бонни отослала Батчера, наказала Клотильде хлопать дверью перед носом у любого, кто осмелится постучать, и заперлась в своей комнате, парадоксальным образом надеясь найти утешение в кипе писем и телеграмм, полученных в эти дни.

Проводив быстро остывшего, погруженного в уныние Ройла до дому, его эскорт мудро решил, что парню надо побыть одному, и дружно удалился. Тай допивал третью рюмку бренди, когда раздался телефонный звонок.

— Меня нет! — крикнул он Лаудербеку. — Слышишь? Ни для кого! Нет меня. Я уже сыт по горло их соболезнованиями. Посылай всех к черту.

Сняв трубку, Лаудербек закатил глаза с видом невинного страдальца.

— Извините, мисс Стюарт, но мистера Ройла...

— Кто это? — крикнул Тай, — Подожди. Я возьму трубку!

— Тай, тебе придется ко мне приехать. Прямо сейчас, — таким странным голосом сказала Бонни, что Тая как холодной водой окатило.

— Черт возьми, Бонни, в чем дело?

— Прошу. Поскорей. Это... страшно важно.

— Дай мне три минуты, переодеться.

В Глендейле Тая встретила заплаканная Клотильда.

— А где мисс Стюарт? Что у вас стряслось?

Клотильда заломила руки.

— О, месье Ройл, это вы? Мадемуазель совсем лишилась рассудка. Она там, наверху, и все громит! Я желала звонить месье Бат-шер, но мадемуазель пригрозила мне... Elle est une tempete![2]

Тай, перескакивая через три ступеньки, взлетел по лестнице. Бонни и правда вела себя как сумасшедшая: будуар ее матери выглядел как после смерча, сама же мисс Стюарт, в чем-то легком, сиреневом, распахнувшемся, с золотыми волосами, упавшими на спину, выдвигала ящики комода, швыряла на пол вещи и визгливо выкрикивала:

— Их здесь нет! Или я не могу их найти, что одно и то же! О, какая же я дура!

Она в изнеможении повалилась на кровать. Солнце касалось ее волос, и еще это ее неглиже... Тай вертел в руках шляпу, стараясь на нее не смотреть. И все-таки посмотрел.

— Бонни, почему ты позвала меня?

— Потому что я вдруг вспомнила... А потом, когда просмотрела всю почту...

— Почему не Батча? Клотильда сказала, что ты не захотела. Почему... меня, Бонни?

Она села и запахнула на себе халатик. Явно боясь взгляда Тая, девушка отвела глаза. Ройл шагнул к кровати, поставил Бонни на ноги и крепко обнял ее.

— Сказать, почему?

— Не надо. Тай, ты такой странный.

— Да, странный. Я не понимаю, что со мной творится. Этот орешек покрепче всего остального. Но видеть тебя в таком состоянии, одну, в панике... Ну говори же, Бонни, почему, когда тебе потребовалась помощь, ты в первую очередь подумала обо мне?

— Тай, пожалуйста, отпусти меня.

— Считается, что мы ненавидим друг друга.

Бонни попыталась высвободиться, но не слишком сильно.

— Тай, прошу тебя. Так нельзя.

— Но я к тебе никакой ненависти не испытываю, — с удивлением произнес Ройл и еще теснее прижал ее к себе. — Я только сейчас это обнаружил. То есть вовсе никакой ненависти, наоборот. Я люблю тебя.

— Тай! Нет!

Обнимая Бонни одной рукой, другой он приподнял ее подбородок и заставил взглянуть себе в глаза.

— И ты меня любишь. Ты всегда любила меня. И сама это знаешь.

— Тай, отпусти меня, — шепнула Бонни.

— Ни за что.

Ее тело напряглось и задрожало, как стекло под ударом ветра, а потом вдруг напряжение сменилось нежностью.

Целую вечность они стояли, обнявшись, глаза в глаза. Бонни прошептала:

— Это и есть безумие. И ты сам так сказал.

— В таком случае я хочу оставаться безумным.