— Не думаю, что монахиня захочет идти с тобой, — раздался мужской голос из-за спин джурегов. — В голосе прозвучало легкое возбуждение.

Туземцы дружно повернулись, сыновья потянулись за мечами, отец положил руку на рукоять топора. Стекло увидела, что говоривший был на удивление молодым человеком, не таким высоким, как джуреги, и значительно более легкого телосложения. На нем был дорожный плащ хорошего качества, в одной руке он держал кружку с элем, а в другой — ремень дорожной сумки. Темные глаза под завитком черных волос отражали веселье в его голосе, как и кривая улыбка на его узких губах.

— Не твое дело, парень. Смерть будет твое дело, если ты не отступишь. — Старший джурег говорил с хриплой злобой.

— Заставь меня. — Улыбка стала шире, обнажив белые зубы.

Один из сыновей шагнул вперед, обнажая меч. Мужчина отпустил свой эль и сумку, упал на пол так же быстро, как они, и выбросил ногу, которая выбила из-под сына ноги. От его скорости захватывало дух. Мужчина вскочил быстрее, чем сын упал, шагнул внутрь удара меча другого сына и ударил того в горло. Каким-то образом он вытащил из-за пояса отца нож и вонзил его в густую бороду, прежде чем Стекло правильно сформулировала мысль: «полн-кровка хунска».

В дверях появились еще двое джурегов и остановились, увидев, что происходит. Молодой человек повел предводителя джурегов к выходу.

— Я уверен, что вы, джентльмены, найдете другую таверну, где можно выпить. — Он подождал, пока сыновья соберутся и уйдут. Двое других мужчин попятились к двери, и, как только они оба вышли, хунска вернул нож пленника в ножны так быстро, что Стекло едва успела заметить движение его руки. Джурег понял намек и ушел без всякой бравады. Он мог бы до конца жизни каждый день грабить таверну и не встретить ни одного полн-кровку хунска. Гордость — это одно, но ни один рейдер на гордости далеко не уйдет. Прагматизм — вот то, что поддерживает жизнь на границах, и у джурега его было много.

Молодой человек поговорил с парой местных жителей у двери и вернулся к столу. Приветствий не было: жители деревни смотрели на него так, словно он мог в любой момент вспыхнуть пламенем или превратиться в лошадь. Только на последнем ярде его приближения к столу инквизиторов, его полуулыбка исчезла, когда он заметил серебряные цепи Стекла. Внезапно обветренный путешественник крикнул, волнуясь:

— Это он! Я его знаю! Из Истины! Ринг-боец! Регол!

37

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА СТЕКЛО

— Я УДИВЛЕНА, ЧТО мы встретились на проселке, учитывая, что ты направляешься во дворец Шерзал. — Стекло наблюдала за молодым бойцом, не обращая внимания на свой хлеб. У инквизиторов, даже у стражников по обе стороны от нее, на тарелках была гораздо более изысканная еда. Город Хуртил приютился среди предгорий Грэмпейнов и, как последний цивилизованный перевалочный пункт для путешественников, посещающих дворец или пробирающихся через Великий Перевал в Скифроул, мог похвастаться несколькими ресторанами сносного качества.

— Эти платные дороги обескровят человека. — Регол взял вилкой кусок говядины со своей тарелки. Несмотря на его уверенность, что-то в этом действии говорило о том, что он нерегулярно пользуется столовыми приборами.

— Я думала, что ринг-бойцам хорошо платят. Особенно успешным. И, конечно, ты должен быть успешным, чтобы о тебе знали так далеко от Истины?

— Я выигрываю больше, чем проигрываю. — Регол пожал плечами, прожевал и проглотил. — И я бережно отношусь к своим деньгам. Их должно хватить на всю жизнь. Никто не задерживается на ринге слишком долго. Всегда есть кто-то, кто становится лучше, в то время как ты становишься хуже. И, когда приходит время уходить, многие оставляют ринг непригодными для другой работы. — Он отрезал еще мяса от лежащего перед ним куска. От его запаха у Стекла потекли слюнки. — Кроме того. Я хотел посмотреть империю, а не то, что можно увидеть, грохоча по платной дороге. — Он помолчал, размышляя. — Та деревня, Бру? Я пришел почти оттуда. Родился в сарае. Мои родители продали меня похитителю детей.

Инквизиторы подняли на него глаза. Церковь Предка относилась весьма неодобрительно к любому, кто готов был разорвать семейные узы всего лишь за деньги. С другой стороны, плоды, срезанные таким образом с дерева, были бесценны для церкви. Детей, отданных родителями в монастыри, мужские и женские, можно было забрать обратно; детей, проданных из своих семей и позже переступивших порог церкви, — нет.

— Ты их видел? — спросила Стекло.

— Их? — Регол оторвался от еды и бросил на нее мрачный взгляд из-под бровей. Стекло ничего не ответила. Они оба знали, что она имела в виду. Регол снова перевел взгляд на нож и вилку, разрезая мясо все мельче. — Мой отец умер несколько лет назад. Я увидел свою мать в толпе, которая собралась, когда я въехал. Она меня не узнала.