Читаем Серая мышь полностью

Англичанам мы сдались без особой тревоги. Большая часть нашей дивизии попала в лагерь для военнопленных в Римини, мы пробыли почти все лето в лагере «5Ц», в Беллярии. Не знаю, как бы сложилась моя судьба дальше, если бы произошло то, чего мы все боялись,— в лагерь явились члены репатриационной советской комиссии. Накануне кое-кто из сочувствовавших нам англичан сообщил об этом. Тогда-то у меня и возникло решение — бежать, пристроиться где-нибудь на работу; таких, как я, тогда много бродило по всей Европе. Больше всего меня угнетала перспектива очутиться в Сибири или где-нибудь на островах Великобритании,— оттуда мне уже не вернуться, и тогда — прощай, мечта о встрече с Галей и сыном. А тут и Австрия под боком, может, мои где-то здесь, в северной Италии, в Ломбардии? Даже эта маленькая надежда согревала меня. В лагерь я не вернулся. На первых порах мне помогло то, что я немного знал итальянский; когда я в свое время учился в Академии художеств, то старался читать книги о художниках на итальянском языке, их было больше, чем на других языках, и они казались мне интереснее. Я мечтал прочитать в подлиннике Данте, Петрарку, Боккаччо, хотелось больше узнать о Леонардо да Винчи, Микеланджело и других великих мужах Италии. Конечно, я знал книжный язык, но мне не потребовалось много времени, чтобы освоить и разговорный, тут уж проявились мои способности к языкам. Сложнее было другое — увертываться от полиции, которая подбирала всех бродяг и рассылала их по лагерям; с англичанами и американцами было проще — они пока что чувствовали себя полновластными хозяевами в стране, и особых конфликтов с ними не возникало, наверное, им внушал доверие мой провинциально-интеллигентный вид — старый потертый костюм, заношенная рубашка, круглые маленькие очки, а рюкзаки за спиной в те дни носили все. В крайнем случае меня выручала фотография, на которой были изображены мы втроем: я, Галя и Тарас.

— Ищу жену и ребенка,— объяснял я,— они эвакуировались в Ломбардию.

Однако жить таким образом становилось все труднее, нужно было где-то пристраиваться, уходить из людных мест. На харчи я уже променял все — от перочинного ножика до новенького блокнота, подаренного мне покойным Сулимой. Как-то мне удалось обменять золотую цепочку от медальона на немного продуктов — консервы и галеты; американский солдат-негр, с которым я совершил эту взаимовыгодную сделку, взвешивая на руке подаренную мне матерью старинную золотую цепочку, считавшуюся у нас фамильной ценностью, был настолько счастлив, что сверх всего дал мне еще пятидолларовую ассигнацию и две пачки американских сигарет. Я тоже был безмерно рад: этих продуктов мне бы хватило, чтобы не умереть с голода, пока найдется какая-нибудь работа. Я сложил банки и пакетики в потяжелевший рюкзак, спрятал в боковой карман медальон, где хранилась Галина фотография и белокурые волосики сына, и пошел искать пристанище, понимая, что это сделать будет нелегко, особенно иностранцу — обратись я в официальное учреждение, меня тут же отправят в лагерь для перемещенных лиц или, в худшем случае, вернут в лагерь для военнопленных. Так и бродил я от селенья к селению, от деревеньки до деревеньки, уже подумывая о том, что пора бы, наверное, вернуться в Австрию. Там, по слухам, организовались какие-то группы украинцев из перемещенных лиц, вербуются в Бельгию на шахты, где неплохо платят, или в Австралию, где. опять-таки по словам вербовщиков, процветает райская жизнь. Может, В Австрии снова поискать Галю и сына? Я не знал, что делать. Но в Австрию уже не попал — итальянская граница была плотно закрыта.

24.

Моя нынешняя жена Джулия-Августа Курчак, урожденная Орвьето,— из Ломбардии, селения Бонифатти. О Гале Джулия услышала в первые дни нашего знакомства, это было настолько давно, что она уже и не помнит, считает себя моей единственной, первой и последней женой, имея на то веские основания. Со мною она прожила почти всю свою сознательную жизнь — с юности и до старости,— что так редко бывает по нынешним временам, со мною она прижила троих детей, которых мы благополучно вырастили, с ней мы нажили кое-какой, пусть и небогатый скарб, постарели, приобрели болезни, одаривали друг друга радостями и омывали слезами — все вместе, все пополам. Галя была моей первой любовью, влюбился я в нее с первых минут нашего знакомства; к Джулии мои чувства пришли намного позже нашего знакомства, они крепли уже после женитьбы в течение всей нашей жизни.

Иногда мы вспоминаем прошлое, порой даже поспорим. Обнимая меня, она говорит:

— Всем хорошим, что у меня есть, чем я живу сегодня, имею кусок хлеба, дом и детей, я обязана тебе...

— Глупости,— сержусь я,— ты мне спасла жизнь!

— Нет, это ты спас меня! — начинает горячиться Джулия.— Представляешь: так и жила бы с горбуном!

Иногда мы спорим до крика.

Как-то к нам в спальню на крик вбежала невестка.

— Что случилось? — испугалась она.

— Представляешь,— капризным голосом говорит Джулия,— этот разбойник явился к нам в селение со своей Украины и похитил меня.