Читаем Серая мышь полностью

В землянке наш грозный начальник СБ дал мне еще десяток разного рода заданий. Главные из них — обнаружить дислокацию партизанских аэродромов, куда прибывали из советского тыла самолеты с грузами; найти базы с военным снаряжением, оружием, боеприпасами и продовольствием; узнать передвижения партизан, численность их отрядов; уходя из отряда, желательно любым путем добыть рацию с запасом питания,— наша в курене выбыла из строя, а немцы в последнее время стали прижимисты, отношения с ними с каждым днем все больше обостряются. Об этом же незадолго до моей засылки в отряд говорил мне Вапнярский.

— На хрена нам такие союзники, которые безостановочно драпают от самого Сталинграда и скоро отдадут большевикам всю Украину! Нашими руками они делают самые грязные и черные дела.

Когда я зашел попрощаться с Вапнярским, он налил в две чарки водки, заверил меня в том, что мое задание, как и любое другое, хоть и опасное, но не такое уж рискованное, в противном случае он отстоял бы меня от засылки в отряд. Пожелав удачи, он выпил и театрально, «на счастье» ударил рюмку об пол, но она не разбилась,— пол был земляной, а чарка граненая, крепкая.

— А,— махнул он с досадой рукой,— не будем суеверными. Береги себя, У лас, и поверь: другого выхода у нас не было, всех перебрали — пеньки пеньками. Будь осторожен и помни,— ты еще нужен организации для будущих серьезных дел.

Он меня обнял и расцеловал; от него, как всегда, сильно несло сивухой.

На тропе, которую мне указал Стах, меня остановил передовой партизанский пост. Партизан было трое; одного я так и не видел, когда те двое окликнули меня и подошли ко мне, он оставался где-то за кустами. Впереди шел с автоматом наготове мужчина, лет сорока, с желтыми прокуренными усами, от него так несло табаком, что я даже издали услыхал этот запах, всю жизнь казавшийся мне самым неприятным. Он стал обыскивать меня, в этот момент я услыхал, как второй, идущий следом за ним парень, на вид подросток с едва пробившимся пушком на верхней пухлой губе, воскликнул обрадованно и с таким удивлением, словно увидел динозавра :

— О, Улас Тимофеевич! Товарищ директор!

— А может, он уже стал пан директор? — ощупывая мои карманы, недобро спросил пожилой.

Но я заговорил с младшим:

— Спасибо, что узнал, а мне хоть и стыдно, не могу припомнить.

— И не сильтесь, Улас Тимофеевич. Два года назад я был в полтора раза меньше ростом, самый маленький в классе, вымахал уже потом, когда школа закрылась. Я — Володя Франько, в седьмом был...

Мне действительно было стыдно, но не потому, что не узнал своего ученика, а оттого, что пожилой партизан так бесцеремонно и грубо обыскивал меня, да еще при бывшем ученике,— такое со мной было первый раз в жизни.

— И куда ты направляешься? — закончив обыск и не найдя ничего компрометирующего, спросил пожилой.

— Ищу партизан.

— И вы так откровенно говорите об этом? А если мы не партизаны, а какая-нибудь националистическая банда?

— Вы разговариваете на суржике, смеси украинского и русского языков, а там таких нет, таких там убивают.

— Вона! — удивленно воскликнул пожилой партизан. Видимо, удивился смелости моего ответа: — Откуда тебе это известно?

— Это всем известно,— ответил я.

— А в отряде, что собираешься делать?

— Что все, то и я.

— Все защищают Родину, сражаются против немецко-фашистских захватчиков. А ты где был до сих пор?

— Сидел возле жены с ребенком.

— Дядя Степан,— вдруг нетерпеливо проговорил Володя, молчавший до этого,— да ведь это же наш директор, он против фашистов, я помню, как он нам рассказывал про убитых бомбами, про девушку, которой оторвало ноги, его самого дважды откапывали после бомбежки.

Партизан молчал, все еще медлил с окончательным решением, будто и не слышал слов своего напарника.

— Веди ты его в штаб, там разберутся,— раздался голос из-за кустов.

Привели. Тот же лес, похожая на нашу землянка, и за таким же столом трое: командир отряда Андрей Иванович Коваль, коренастый, сутуловатый, этакий кряжистый мужичок, но лицо довольно интеллигентное, голос без стальных ноток, не привыкший, видимо, к жестким командам, наверное, и командиром этот человек стал в силу необходимости, а до этого занимался вполне мирным трудом; как позже я узнал, Коваль до войны работал заведующим городской детской поликлиникой.

Остальных я не запомнил, знал только, что второй был начальник штаба и еще кто-то в военной форме. Ритуал тоже знакомый — сначала говорили со мной все (только не давали наставления, а допрашивали), потом для более детального допроса меня повел к себе тот, в военной форме.

Выслушали с настороженным вниманием и, казалось, со всей доброжелательностью. Я рассказал, как пришла ко мне в школу Сима, у которой погибла вся семья, как я договорился с лесником Омельяном, и тот два года прятал у себя учительницу, потом ее обнаружили,— тут я выложил все, как и было,— и про томик Гейне, и про Вапнярского, и про Стаха, и о том, как ее изнасиловали, как пытали Омельяна, и он не выдержал, назвал меня.

— Кто же вам там подробно обо всем поведал? — несколько манерно, недоверчиво спросил военный.