Читаем Серая мышь полностью

— Одну вязанку носи под рубашкой, и от тебя будет пахнуть Украиной больше, чем от всех канадских украинцев, вместе взятых.

Шутка не очень удачная, но все же на душе у меня стало несколько веселее, и, может быть, мы так и не вспоминали бы в этот первый день нашей встречи о том, что произошло с ней на Украине, но Джулия со своей извечной прямотой тут же ляпнула:

— Не хватало еще, чтобы от Уласа пахло Украиной! В этой стране ты пострадала, да и отцу досталось, в газете его отругали, читала?

— Нет, в какой газете? — С ее лица сразу же сошла улыбка.

— В советской...

Газета лежала на серванте, Джулия подала ее Джемме, и та, сразу позабыв обо всем, уткнулась в нее. Я метнул на Джулию сердитый взгляд, покачал сокрушенно головой. Джулия дернула плечами, непонимающе посмотрела на меня: мол, что я такого сделала? Джулия вышла на кухню готовить обед, а я молча наблюдал за дочерью. Прочитав газету, Джемма небрежно бросила ее на диван и зло усмехнулась:

— Обычная пропагандистская статья,— сказала она. Потом, пристально поглядев на меня, спросила: — Папа, сознайся, неужели ты был когда-то в УПА и убивал людей? Не могу поверить!

— В УПА я был, но...

— Да нет,— отмахнулась Джемма,— то все преувеличения, пропаганда. Но быть в УПА — значит воевать, стрелять, во всяком случае, выполнять какие-то задания, не просто же сидеть и есть дармовой хлеб! Ты мне никогда ничего не рассказывал.

— Я никого не убивал,— ответил я и тут же вспомнил Володю. Нет, о нем я не могу рассказать никому, даже Джулии. Я ведь и сам до сих пор не верю в это.— Да и вообще рассказывать о том времени мне очень трудно.

— Ты что, боишься, правды? Мы с тобой живем в свободной стране, можешь высказывать все, что угодно. Правда, я слыхала, ты не всегда говоришь то, что достойно украинского патриота, человека из боевого строя ОУН,— строго взглянув на меня, заметила Джемма.

— Вот видишь,— усмехнулся я,— сама же признаешь, что есть люди, недовольные моими высказываниями, той правдой, которая, по моему убеждению, является подлинной. Да я ведь именно здесь, в «свободной стране», и страдал из-за того, что говорил правду. Не смог стать учителем, и другие мои мечты развеялись, как дым. Я, Джемма, давно хотел тебе обо всем этом рассказать...

Я умолк, собираясь с мыслями; многое мне хотелось сказать, давно намеревался я это сделать — посвятить дочь в свое прошлое, да все считал Джемму еще маленькой, не подготовленной для того, чтобы меня выслушать и понять. А теперь, по всей видимости, меня опередили другие. И от этого было больно. Но все же я не решался, смотрел на нее и раздумывал, начинать этот трудный разговор или нет.

— Ну, что же ты, давай! — Джемма, казалось, видела меня насквозь. Она закурила сигарету, подошла к окну, открыла форточку, глубоко затянулась и выпустила в форточку клуб дыма.— Рассказывай, я готова слушать.— В ее голосе, в неулыбчивом серьезном лице было что-то враждебное, словно она уже заранее знала, о чем пойдет речь, и была готова ни на йоту не верить тому, о чем я буду говорить.

— Говори, пока нет мамы, я слушаю.— Она нетерпеливо дымила в форточку сигаретой.

— Это, дочь, долгий разговор, как-нибудь потом,— наконец передумал я.

— У тебя всегда «потом»,— сердито заметила Джемма.

— За то время, пока вернется мама, разговора у нас не получится. Хотя, между прочим, я от мамы никогда ничего не скрывал. Просто она не все понимала из того, что у меня было в прошлой жизни, и почему мне нелегко живется теперь; может быть, именно в этом и заключалось наше семейное счастье. Чтобы нам с тобой по-настоящем говорить, нужно много времени. Это должна быть исповедь.

— Ух, как вы все привыкли к высоким словам! — насмешливо сказала Джемма.

И мне вдруг расхотелось с ней разговаривать. Я только сказал:

— ...Но нет на свете человека, перед которым я мог бы исповедаться...

Вошла Джулия, спросила:

— Борщ делать с чесноком?

— При чем тут борщ? — взорвалась Джемма.— К чему этот украинский борщ! Вы что, больше ничего не умеете готовить? Канадская кухня вобрала в себя все лучшие блюда мира.— Джемма выбросила в форточку сигарету и зло воззрилась на меня.— Ваш этот борщ у меня в печенках сидит. Это ты научил ее готовить борщ, всю жизнь она его только и варит. В тебе и осталось от украинца только любовь к борщу!

Мы говорили по-украински, и Джулия почти ничего не понимала: уловила лишь, что Джемме не нравился борщ и что перед этим у нас с ней состоялся острый разговор, иначе бы Джемма не была так взвинчена. Джулия только развела руками и растерянно произнесла :

— Ничего не понимаю, ты всегда так любила борщ. Уже поздно готовить что-нибудь другое.— И ушла на кухню.

Я вдруг обнаружил, что до сих пор не снял с шеи повешенные мне с доброй шуткой полчаса тому назад низки грибов. После всех высказываний дочери они показались мне нелепостью, я тут же бросил их на стол и, спотыкаясь о ступеньки, поднялся к себе. Уже сверху сказал: