Читаем Серая мышь полностью

— Он был удивительно постоянен в своем творчестве, не искал модных «измов», не стилизовал природы хитромудрыми приемами, чтобы блеснуть оригинальностью; наоборот — был с природой в тесных контактах, мог найти, разглядеть в ней самое яркое и оригинальное, украсить рисунок самобытностью своего таланта.— Джемма, сама того не замечая, повторяла мысли и слова из своей монографии, а я смотрел на эти миниатюры, написанные по памяти, и думал: как же надо было любить свою родину, свою Слобожанщину, чтобы в последние, предсмертные дни своей жизни изобразить ее по памяти так, как не всякий мастер напишет и с натуры. И вспомнились мне строки из его биографии, как он еще в юные годы вместе с братом Николаем проведывал свою бабушку Параску Кричевскую в селе Ворожба, на Слобожанщине, в одном из очаровательнейших уголков Украины, где на реке Псел еще стояли водяные мельницы, а на околице доживали свой век старинные казацкие хаты. Юноши часто бывали и в Лебедине и в окрестных селах, все это сохранилось в сердце художника до конца его дней. Многое из того прошлого теперь перед нами, за тысячи километров от родины, в галерее «Оксфорд»…

Выходя из галереи, мы неожиданно встретили Юрка Дзяйло.

— Уж не на выставку ли? — удивился я.

— На какую еще выставку? — приняв мои слова за насмешку, обиженно спросил Юрко.

— Здесь вернисаж Кричевского,— сказала Джемма.

— Не знаю такого,— смешался Юрко; вряд ли он знал и значение самого слова «вернисаж»,

— У тебя тут дела? — спросил я.

— Да вот приехал узнать, как устроиться в богословскую студию.

— Смотри, еще станешь архиепископом, а то и самим владыкой,— усмехнулся я.

— Владыкой, может, я не буду, грехов слишком много, а священником желаю стать. Хочу посвятить остаток своей жизни богу и святой церкви.

Обратно мы летели вместе. Джемма села в кресле у выхода, где она могла курить, не докучая табачным дымом нам с Юрком. Мы сидели в креслах рядом.

— Учителем тебя так и не взяли? — спросил у меня Юрко.

— Нет.

— Значит, не поддался на их уговоры.

— Не поддался.

— Ну и правильно сделал.

Стюардесса принесла нам кофе и пакетики с орехами. Юрко грыз орехи, запивал их кофе и задумчиво говорил:

— Меня ведь тоже уговаривали и наши, и еще кое-кто... Наши говорили, мол, с американцами ссориться не стоит, они единственная сила, способная освободить Украину от коммунистов. Освободят и отдадут ее нам, националистам. А моя задача — хорошо поработать на Украине, собирать военную и экономическую информацию, в которой нуждался наш провод. Меня должны были обучить тайнописи, шифрам, связываться по радио с радиостанциями, которые ведут передачи на украинском языке...

В последние дни марта мы провожали Джемму на Украину. Все что-то ей заказывали: Дя-нян — деревянные ложки и шкатулку, Калина — духи «Красная Москва» и ноты современных советских композиторов, Джулия сунула бумажку с записями семян каких-то цветов, а я попросил зайти на рынок и купить белых грибов — они так пахнут нашими волынскими лесами, а в Канаде белые грибы не растут.

Мы стояли на ветру, по-мартовски сырому и холодному, до тех пор, пока лайнер не взлетел, сделал над аэродромом крутой разворот и лег курсом на Монреаль. Все были оживлены, только мне было грустно, словно я предчувствовал что-то плохое...

30.

Из всех моих детей Вапнярский любил только Джемму; любил он ее за талант и, конечно же, прежде всего, за то, что она хорошо знала украинский язык, тянулась ко всему украинскому и высоко чтила украинскую культуру.

— Такие, как твоя Джемма,— это надежда нашей нации,— говорил он и тут же непременно добавлял: — Эх, ей бы еще нашу идеологическую позицию! Тут уж твоя промашка. Воспитывал других, а своих не воспитал.

— Не один я такой; каждый второй из тех, с кем моим детям приходилось иметь дело,— воспитатели не хуже меня. А МУНО [Молодежное украинское националистическое объединение], в котором они состояли половину своей сознательной жизни?

— А-а-а,— досадливо протянул Вапнярский,— что это МУНО! Оно только и способно побегать с лозунгами да покричать у входа в концертные залы, когда приезжает какой-нибудь ансамбль из Края. Поорут, повизжат, а потом бросают свои бумажные лозунги в урны и, сломя голову, несутся слушать тех, против кого только что выступали.