Читаем Сэр Гибби полностью

Гибби жарко вспыхнул. Мистеру Склейтеру показалось, что он впервые видит на лице своего подопечного краску стыда. Внутри у него шевельнулась надежда. Он с достоинством выпрямился в кресле, готовый в любую минуту поразить Гибби своим великодушием. Но тот без малейшего замешательства схватил грифельную доску, нашёл карандаш, что–то написал и протянул доску священнику. На ней было написано следующее:

«Я падумал что вы пьяный».

Мистер Склейтер вскочил. Глаза его пылали, щёки побелели от ярости. Судорожно сжимая в одной руке ненавистную доску с обжигающими словами, он вдруг размахнулся и с треском опустил её прямо на голову Гибби. К счастью, голова оказалась крепче, и доска раскололась, вылетев из рамки. Гибби никак не ожидал ничего подобного. Оглушённый, он тоже вскочил на ноги, и на одно мгновение дикий зверь, живущий в нём, как и в любом другом человеке, яростно рванулся к прутьям своей клетки. Священнику, наверное, пришлось бы худо, если бы за этим внезапно не последовала перемена. В ту же самую секунду на Гибби как будто опустилась некая невидимая завеса, сотканная из благодатного воздуха и свежей утренней росы. Пламя его гнева тут же угасло без следа, а на лице показалась улыбка доброжелательного сострадания. В своём обидчике он видел лишь брата. Но мистер Склейтер не видел перед собой никакого брата и поэтому, когда Гибби вскочил на ноги, он инстинктивно отшатнулся, пытаясь получше себя защитить, и, не рассчитав, споткнулся о маленькую ножную скамеечку. Она принадлежала его жене, и рассеянный священнослужитель, пребольно стукаясь о неё ногами, уже не раз осыпал её проклятиями. В кабинете всегда было очень тепло, зимними вечерами миссис Склейтер нередко приходила туда посидеть вместе с мужем, и эта скамеечка неотлучно стояла возле его стола. И сейчас, отступая, мистер Склейтер нечаянно зацепил её ногой, споткнулся и повалился на спину. Гибби рванулся к нему на помощь. Мистер Склейтер упал очень неловко, придавив собой злополучную скамеечку. Боль толчками отдавалась во всём его теле, и он не сразу смог подняться.

И тут Гибби сделал нечто такое, что, пожалуй, не сделал бы ни один юный шотландец (правда, нам нужно помнить, насколько он был ограничен в средствах выражения своих чувств). Он подскочил прямо к распростёртому на полу священнику. Тот, увидев над собой его лицо, перепугался, как когда–то егерь МакФольп, и, подозревая его в недобром намерении отомстить, поднял руки, чтобы защититься, и снова попытался его ударить. Гибби увернулся, крепко схватил священник за локти, прижал их к полу, поцеловал ошеломлённого мистера Склейтера в лоб и в щеку и, как малому ребёнку, стал помогать ему подняться.

Поднявшись на ноги, священник с минуту стоял, плохо понимая, что происходит, и почти не видя ничего вокруг себя. Первое, что он увидел, была струйка крови, стекавшая по лбу Гибби. Мистер Склейтер пришёл в ужас от того, что натворил. Конечно, искушение было действительно сильным, но как мог он, священнослужитель, так отомстить за нанесённое оскорбление? Даже в качестве наказания подобный поступок был бы неуместным и жестоким! Что скажет на это миссис Склейтер? Ведь негодный мальчишка непременно ей пожалуется! А ведь сейчас с ней в гостиной сидит этот его дружок, пастух!

— Пойдите, умойтесь, — проговорил он, — и немедленно вернитесь обратно.

Гибби потрогал рукой лоб, нащупал на нём что–то влажное, посмотрел на свои пальцы и рассмеялся.

— Простите меня за то, что я Вас ударил, — сказал священник, почувствовавший немалое облегчение от его смеха. — Но как Вы посмели написать такую… такую неслыханную дерзость?! Священники никогда не бывают пьяными!

Гибби поднял расколотую рамку, которую мистер Склейтер выронил при падении. В её углу ещё торчал небольшой обломок доски, и Гибби написал на нём следующее:

«Теперь я буду знать. Я думал что люди ругаются толька от виски. Простите меня, сэр».

Он протянул написанное мистеру Склейтеру, быстро сбегал к себе в комнату и вернулся в полном порядке. Священник хотел было смазать и перевязать его рану, но Гибби не позволил ему даже взглянуть на неё, со смехом отмахнувшись от подобной ерунды. Мистер Склейтер почувствовал ещё большее облегчение от того, что рана, скорее всего, так и останется незамеченной, но одновременно ещё больше устыдился собственного поступка. Пытаясь как–то спрятаться от неловкости перед самим собой, он поспешил вернуться к прерванному занятию, но даже белизна бумаги, заменившая шероховатую поверхность грифельной дощечки, не помогла ему выбросить из головы утреннее происшествие. Более того, воспоминание о содеянном не оставляло его и после того, как светло–серая поверхность новенькой доски давно превратилась в тёмно–синюю.