Читаем Сэр Гибби полностью

Для девочки настали такие чудесные, радостные и свободные дни, о каких она раньше не смела и мечтать. Вместе с Гибби они носились по всему Глашгару, и он казался Джиневре самым кротким, ласковым и интересным товарищем на свете. Она повсюду следовала за его стадом и кроме этого побывала ещё во многих других местах, которые показались бы ей страшными и дикими, не будь рядом Гибби. Однажды он до полусмерти напугал её, со стремительностью чайки кинувшись с утёса головой вниз прямо в Мёртвую яму. Она пронзительно вскрикнула, но он хотел только позабавить её, и через несколько секунд, показавшихся ей томительно долгими, из жуткой, тёмной глубины показалась его улыбающаяся физиономия.

Что за удивительный, смелый мальчик был этот Гибби! Он никогда никого не обижал, и казалось, его самого тоже невозможно обидеть. А сколько всего он знал! Он показывал ей множество поразительных вещей и на горе, и на небе, и в озёрах, и в ручьях — повсюду, куда бы они ни пошли. Он ничего не мог ей рассказать, но сделал для неё нечто гораздо большее: он помог ей увидеть много чудесного, и эти чудеса сами рассказали Джиневре о себе. Она не всегда была уверена, что видит именно то, что он хочет ей показать, но ей всегда удавалось заметить что–то такое, что радовало её сердце новым знанием.

Гибби носил в кармане Новый Завет, который подарила ему Джанет, и когда Джиневра отыскивала его на горе — обычно он уходил с овцами на несколько часов раньше, — она непременно заставала его сидящим на камне или лежащем в зарослях вереска с маленькой книжечкой в руках, и лицо его было одновременно серьёзным и ласковым. Но стоило ему заметить её приближение, как он тут же весело вскакивал ей навстречу. Да, если бы Сын Человеческий, войдя в жизнь одного из малых детей (которых, по Его словам, особенно любят и привечают в Божьем Царстве) заставил его потерять свою простоту и радостность, это был бы воистину весьма веский и печальный аргумент против религии и её Бога.

Пожалуй, меньше всего в Гибби усомнятся те мои читатели, которые и сами вступили на тропу послушания и уже успели познать радость её плодов. Ибо дверь духу мудрости может открыть только послушание. Действительно, в Гибби было множество всего, достойного любви и восхищения, но удивляться этому нет причины. Ведь с той самой минуты, когда ещё ребёнком он услышал о Боге–Творце, ждущем от него послушания, Гибби начал приклонять к Нему внимательное ухо; сердце его всегда было готово повиноваться, а рука действовать. Но главная причина, по которой доверчивое послушание давалось ему легче и естественнее, чем многим из нас, заключалась в том, что любовь к людям больше, чем во многих из нас, приготовила в его сердце пути Господу. Он, так преданно любивший сынов человеческих, был готов полюбить Сына Человеческого в тот же самый момент, когда впервые о Нём услышал. Любовь делает послушание радостным, а для послушного сына Небеса становятся Отчим домом, ибо сам он — сонаследник Христу.

На четвёртый день дождь, то снова налетавший на гору, то отступавший, наконец иссяк. Солнце выступило во всём своём блеске, и в крестьянах проснулась робкая надежда, что хотя бы часть посевов всё–таки подсохнет и вызреет. Тогда Джиневра впервые попросила Гибби отвести её в Глашруах. Ей хотелось самой увидеть разрушенный дом, о котором рассказала ей Джанет.

Когда они приблизились к развалинам особняка и услышанное предстало перед ней в зримом и осязаемом виде, она не заплакала и не запричитала. Она действительно расстроилась — когда поймала себя на том, что мысль о невозможности возвратиться домой не только не огорчила, но даже обрадовала её.

Вокруг всё выглядело так странно и непривычно, что, окажись она на этом месте случайно, она вряд ли узнала бы свой старый дом. Они подошли к какой–то двери, которая показалась Джиневре совершенно незнакомой. Однако открыв её, она поняла, что это была дверь, ведущая из зала в коридор; но, поскольку коридора больше не было, зал выходил теперь прямо наружу. На полу была навалена груда песка, а деревянные панели на стенах разбухли от воды и вздулись огромными пузырями.

Гибби с Джиневрой вошли в столовую. Зрелище было довольно жалкое, ибо столовая походила теперь на душу горького пьяницы. Толстый ковёр, насквозь пропитанный водой, пружинил и хлюпал под ногами, как губка или тяжёлый лесной мох после долгого ливня. Кожаные кресла выглядели больными. Стол совсем потерял свой цвет, обои лентами свисали со стен, а все вещи беспорядочно валялись вокруг так, как оставила их ушедшая вода.