Читаем Семья полностью

– Что, ж, – сказала Лида, – все у нас есть, и пока торт свежий, мама, сегодня же отпразднуем новоселье. Позовем всех в гости.

Между тем, событие не меньшей важности происходило в жизни Собаки. Она была пока оставлена во дворе. Ей были даны и обещаны впредь все кости от графского стола. Она погрызла и решила отдохнуть. Вдруг во дворе появился маленький мальчик, чуть меньше Димы. Он жил тут, во дворе. Увидя Собаку, он остановился: такой прекрасной собаки он еще никогда не видел.

Конечно, Собака была уже не та, что прежде. Если бульдоги и не умирают от разочарования в жизни, они худеют, дурнеют и делаются более самоуглубленными, мрачными. Они избегают общества. Они хотят остаться одни.

Увидев тихо подбирающегося к ней мальчика, Собака отвернулась.

– Собачка! Собачка! Чья ты, собачка? – нежно шептал мальчик и уже протягивал руку, чтоб прикоснуться, но не решался.

– Собачка, ты не кусаешься?

Собака скосила глаза, посмотрела на худенькую, грязненькую ручку – и фыркнула.

Мальчик отскочил. Постояв недолго на почтительном расстоянии и не получив никаких знаков о том, что интерес – взаимный, мальчик отправился на разведку. Он вскоре вернулся. Точные сведения были им собраны. Главные пункты: Собака будет жить здесь; она еще никого никогда не укусила и ее звали просто Собакой.

Мальчик сделался смелее и подошел ближе. Он рассматривал Собаку восторженными глазами, она же давала смотреть на себя почти равнодушно: это был другой мальчик. Нечего и обнюхивать его: мальчик был другой. Он совсем не походил на незабвенного Диму. Он не мог походить, и на это нельзя было надеяться, и этого нельзя было ожидать. Но все-таки и это был мальчик. Есть что-то общее, детское, во всех детях, что-то одинаковое мальчиковое во всех мальчиках. Уже с трудом Собака отвела глаза: нет! Нет! С нее довольно было опыта человеческой дружбы. Никогда. Никогда больше.

И Собака, поднявшись, отошла. Она переменила место, спасаясь от мальчика. Но он шел за ней. Он сел неподалеку, рядом.

– Собачка, – сказал он, – у тебя нет настоящего имени. Разве можно называть тебя просто Собакой? Я бы не позволил называть себя просто мальчишкой. Хочешь, я придумаю тебе имя. Я тебе сделаю паспорт. У меня есть печатка, я получил на елке в подарок. Я утащу где-нибудь кусочек сургуча, и мы напечатаем тебе паспорт.

Он коснулся слегка шеи Собаки, все-таки еще осторожно, – не укусила бы. Сердце Собаки дрогнуло и на минутку как бы остановилось. Опять подымался в ней давний инстинкт – жажда иметь хозяина и быть ему преданным другом. Борьба шла в сердце Собаки. Горечь воспоминаний боролась против надежды на светлое будущее.

Но пока Собака колебалась, мальчик уже обнял ее шею ручонками и, прижав лицо к ее морде, шептал:

– Мы будем дружно играть. Ты будешь моя собачка.

И Собака послушно кивнула головой.

День кончился. Отпраздновали новоселье. Все затихло. Наступил прекрасный летний вечер. Зажгли лампаду – и сразу показалось, что Мать и Лида не только были дома, но жили здесь уже давно-давно.

– Знаешь, мама, – сказала Лида, – я думаю, что мы с тобой счастливы.

– Конечно, – ответила Мать. – Роптать было бы грехом. Лишь посмотреть, как живут другие, но только… – И она остановилась.

– Я знаю, мама, о ком ты сейчас подумала: о Диме и Пете. Да?

– Да, я о них подумала.

– Я думаю, мама, я даже чувствую, что и они тоже думают, как мы с тобой, что они счастливы.

Дай Бог, чтоб так было.

– Мама, можно мне петь? Я сяду на подоконник, буду смотреть на звезды и петь. Хорошо?

– Лида, не поздно ли?

– Девять часов, наверное. Летом это еще не поздно. Можно.

– Ну, хорошо. Спой одну песню – и довольно. И не очень громко.

И Лида запела:

При первых же звуках ее голоса в доме все остановилось.

– Она поет, – сказала графиня и отложила в сторону книгу. Граф перестал печатать на машинке.

«Она поет», – подумал Леон. Он ничего не сказал, но вышел на балкон, где стоял неподвижно один.

В доме напротив раскрылось окно, и бледное больное лицо выглянуло оттуда – послушать. Стали открываться и другие окна в других домах. Прохожие замедляли шаг, чтобы слышать Лиду подольше. Иные возвращались обратно, и под Лидиным окном стояла небольшая группа людей, привлеченных ее пением. Но окно было расположено на крыше, так что Лида не могла их видеть, да она и не смотрела вниз. Глядя на звезды, она пела полным голосом, забыв, что обещала Матери.