– Мы, деревенские фермеры, будем вместе. Японцы увидят нас – мы убегаем. Они догоняют. Но мы бежим быстро, у нас ничего нет – у них же пушки, и они идут медленно. Мы бежим, где нет хорошей дороги. Надо, чтоб японцы уходили очень далеко. Китай большой, японцев не хватит. Армию они разделят на кучки. Все будут гоняться за нами, а мы будем убегать.

Так Кан объяснил план своей герильи.[8]

– Постой, Кан, – остановила его Мать, – я – не военный человек, но я не думаю, что хорошо так вести войну.

– Я думаю, – сказал Кан. – В Китае так воевать очень хорошо. Так написано в старой китайской книге. Писал очень умный человек.

И, полузакрыв глаза, он нараспев стал декламировать изречение древней китайской мудрости: «Существует 36 достойных путей встретить врага. Лучший из них – убежать от него». Затем, переменив тон на обычный, Кан добавил:

– Китай не может воевать ружьем и пушками – очень дорого. Лучше пусть японцы тратят деньги. Мы бежим, пусть они уйдут за нами очень далеко. А если мы отнимем у них пушки – то и наши солдаты будут стрелять немного.

– Но они разорят вас. Они все унесут и увезут с собой.

– Ну, не все. Земля останется, река останется. Наши фабрики мы унесем с собой, железные дороги и мосты тоже. Они придут – нет ничего. Построят – мы ночью придем и тоже унесем. Нас больше.

– Но они все время много убивают.

Мать спохватилась, что сказала неосторожно.

Лицо Кана затуманилось, он, очевидно, вспомнил о своей погибшей семье. Но он сейчас же посветлел:

– Есть еще один мудрый старик. Он сосчитал, сколько китайцев. Он сказал: «Не надо бояться. Японцам надо сто двадцать лет, чтобы убить всех китайцев. А в Китае еще прибавляется четырнадцать миллионов детей в год. Японцев не хватит для войны».

– Но, Кан, все вы не умрете с голода?

– Японцы умрут с голода. Все – солдаты. Ему надо ружье, ему надо пули. Ружье надо чистить, пули надо, чтоб были сухие. Много работы. Большой расход. Они будут голодные.

– Что же, Кан, тебе виднее. Желаем вам победы.

– Я тоже желаю. Я переменился. Я стал другой человек. Я раньше хотел копить деньги и открыть бакалейную лавку. А теперь вижу: японцы отнимут лавку. Надо сначала прогнать японцев, а потом открывать лавку. Мое дело ждет. Китай идет сначала, потом моя лавка. Нет Китая, нет моей лавки. Лавка – японская.

И вдруг он затрясся от гнева:

– Я не начинал войны. Я сидел дома. Они пришли сюда. Земля наша. Они нас убивают. Теперь мы хотим, чтоб они все пропали. Пусть больше не будет японцев на свете.

И, не в силах больше владеть собою, он убежал из комнаты.

Итак, Семья покидала пансион № 11.

Помещение для двоих нашлось само собой. В доме, снятом графиней, был пуст маленький аттик. Она предлагала его бесплатно Матери и Лиде. Мать предложила взамен помогать по хозяйству. Они обсудили часы работы – и вопрос с переездом был закончен. Собаку брали с собой.

Глава двадцать шестая

Они оставили дом № 11 рано утром тридцатого июня, выйдя из калитки по очереди: Мать, Лида, Собака – все, что оставалось от Семьи. Мать и Лида несли узелки. Два рикши следовали за ними с имуществом. Это было все, чем они владели. Но они не оставляли за собой долгов. Правда, все ушло – и пять долларов Джима, и деньги, полученные под залог за ожерелье, подаренное миссис Парриш. Но часы остались. Хотя и безнадежно отставая, они все же показывали какое-то время, как живые, имели голос, тикали. По ним нельзя было жить, но на них можно было смотреть и мечтать.

Комната в аттике, как вообще комнаты в аттиках, была мала, неудобна, неправильной формы. Она походила скорее на шалаш, чем на постоянное жилище. Но Мать и Лида входили в нее с легким сердцем: она была бесплатная, и это одно делало ее великолепной.

– Мама, смотри: окно! – кричала Лида. – А я думала, мы будем без окна, просто будет дыра в стене.

Она побежала к окну:

– Боже, и подоконник! Широкий. Стекла все целы, только очень грязные. Тут можно читать, писать, пить чай. А вид из окна! Я вижу город внизу. Как у Пушкина: «Кавказ подо мною. Один в вышине…»

Лида перебила сама себя:

– Я лучше сначала вымою это окно, а потом буду декламировать. Отсюда будет видно и город, и речку, а ночью – звезды и луну. Я просто теперь не понимаю, почему все люди не живут только, в аттиках. Во-первых, это выше… ближе к небу, к облакам и к звездам…

А Мать в это время думала: «Есть крыша. Защищены от дождя и снега. И стены – ничего. Не будет, конечно, тепло, но и не замерзнем до смерти».

И обе они энергично принялись за работу, превращая аттик в уголок, где может ютиться Семья.

В углу уже сияла икона. На полке стоял Лидин чайный сервиз. На стене висел календарь с вычеркнутыми и подчеркнутыми днями, свидетельствуя о жизни сердца: кто-то ждет чего-то в аттике – и считает дни. Бабушкина книга положена на ящичек, превращенный в маленький столик. Из ящиков же устроены две постели: постоянная для Матери и как бы диван, чтобы днем на нем можно было сидеть, – для Лиды. И уже посыльный нес букет цветов для Лиды – «С новосельем» – от Леона, и торт – анонимно, но, по всей вероятности, от графини.