— Э, ты не туда полез... Ревновать... Ревновать — значит подозревать человека, не доверять ему... А какая же, к черту, любовь будет без доверия? Верить в чистоту человека — главное в любви... Вот ты — можешь довериться Тамаре?

— Не знаю... Но люблю ее сильно...

— Ерунда это, а не любовь... Такой любви вам не хватит и на месяц. А что же вы будете делать остальные триста или пятьсот месяцев в жизни?

Скрипнула калитка. Вошел Валентин. Он подошел, сел рядом и, закуривая, сказал:

— Вы что же сидите здесь? В клубе, наверное, танцы.

— Не хочется... Решили пофилософствовать, — рассмеялся Геннадий. — Мы с Аркадием о любви все говорим.

— О любви? Что же, говорить о ней можно... А в действительности любовь гораздо сложнее.

— Да-а... — вздохнул Аркадий.

Гена рассмеялся:

— Ты все о Тамаре вздыхаешь.

Валентин встал.

— Ну что ж, мне пора отдыхать.

— Подожди-ка, Валентин... — вдруг вспомнил Аркадий. — Ты знаешь Тамару Клубенцову? Она на шахте в бухгалтерии работает.

— Тамару? Знаю... Она моей жене двоюродная сестра.

— Ну-у! Вот это здорово! Что же ты об этом не сказал? — обрадовался Аркадий и тоже поднялся со скамьи.

— Не спрашивали, вот и не рассказывал, — улыбнулся Валентин. — А вообще-то я ее сегодня видел. С Тачинским, это здешний главный инженер. Мне кажется, что они дружат и серьезно.

— Что?! Неужели Тамара?.. — Аркадий не договорил, какое-то мгновенье постоял в оцепенении, затем молча пошел от товарищей по темной улице. Гена вскочил:

— Извини, Валентин... Ты сказал ему такое, что... — и быстро зашагал за Аркадием. Догнав его, он медленно молча пошел рядом, потом положил руку на плечо друга.

— Знаю, что не надо говорить в такие моменты ничего, — тихо сказал он. — Но ты должен понять, что это — не главное в жизни, это ерунда, на которую надо проще смотреть...

Аркадий остановился.

— Прости, Генка... — почти прошептал он. — Но я хочу побыть сейчас один.

И вот уже его невысокая фигура растаяла, растворилась в смутной темноте. Он пошел в ту сторону, где глухо вздыхала сонная река.

* * *

...Ивана Павловича Клубенцова вызвал управляющий трестом «Шахтинскуголь» Батурин. Ничего в этом необычного не было, начальники и главные инженеры шахт часто бывали у Батурина. Но сегодняшний вызов насторожил Клубенцова. Началось с того, что Батурин повел разговор, казалось бы, совсем о посторонних вещах, не имеющих никакого отношения к делам на шахте: о семье Ивана Павловича, о перспективах развития дальних шахт, о боевитости в работе, все еще присущей старым кадрам, но пожалел, что кое-кто не выдерживает нагрузки, старается уйти в сторону от новых требований жизни и, конечно, приходится с горечью отмечать, что перспектив личного роста у такого человека уже нет. А без перспектив все равно что идти вслепую: обязательно забредешь в сторону от главной дороги. Вот, к примеру, Худорев.

«Все ясно, — подумал Иван Павлович. — Придется ехать на ельнинскую шахту».

Когда Батурин сделал паузу, Иван Павлович встал. Поймав на себе удивленный взгляд управляющего трестом, Клубенцов развел руками:

— Как говорится, Илья Фомич, все ясно... Насколько я понял вас, мне нужно ехать в Ельное?

Батурин рассмеялся:

— Ну и чутье у тебя, Иван Павлович... Значит, согласен?

— Конечно... Если бы на другую шахту — еще подумал бы, а Ельное... Я там работу начинал, все там знакомо.

Батурин встал и протянул руку:

— Ну, с повышением!

— Как с повышением?! Разве...

— Ага, не все, выходит, угадал? Поедешь туда начальником шахты. С комбинатом вопрос уже согласован. Худорев отстал, пусть поучится здесь, в Шахтинске, на низовой работе... Зайди, кстати, в горком партии, там тебе кое-что расскажут о результатах проверки деятельности, вернее, бездеятельности Худорева. Урок можно извлечь полезный...

Несколько дней Иван Павлович сдавал дела, готовясь к отъезду, был занят, что называется, по горло, и не удивительно, что он попросту забыл о своем обещании Валентину — поговорить с Галиной и Ниной Павловной... Не знал Клубенцов, что Валентина уже нет в Шахтинске...

4

Весь вечер в комнате было необычно тихо, и эта настороженная тишина каждую минуту напоминала о том, что произошло. Пока составлялись последние отчеты, заполнялись различные формы, можно было на какие-то короткие мгновенья забыть об отсутствии человека, ставшего очень родным и близким.

Но вот заполнен последний лист, работа окончена, и взгляды матери и дочери на мгновенье встретились. Только на одно мгновенье, но Нина Павловна уловила в глазах Галины что-то до жалости растерянное и виноватое.

— Ну, доченька, руки-то опускать не надо... — едва сдерживая горечь, что вдруг подступила к горлу, заговорила она, садясь рядом с дочерью. После гибели Александра и смерти мужа Нина Павловна с почти болезненной привязанностью относилась к дочери и дорого бы отдала за то, чтобы ее жизнь всегда была спокойной.

— Мама... Ну, разве можно так? — всхлипнула Галина, прижавшись к матери.

— Крепись, дочка... Может, одумается еще он.