Он начал говорить, обращаясь к старикам и короткими взмахами разрубая рукою воздух… Сколько раз за последние три-четыре года слыхали Никольские старики подобные речи! Они постоянно были грохотливы, гремучи, взволнованны, эти речи, — как вот и сейчас, — но, как и всегда, старики каменели лицами, втыкали плетеные бороды в колени, не шелохнулись, старались, казалось, не моргать даже напряженными, направленными в одну точку глазами.

Командир быстро кончил. Его лозунги и призывы были ясны, — чтоб победить врага, армия нуждалась в хлебе.

— Говорите теперь вы, старики, — пригласил председатель Алдоха.

Мучительно долго тянулось насупленное и неловкое молчание.

— Что ж, — сказал наконец командир, — так хозяева ничего и не скажут?.. Сколько хлеба вы можете дать нам, — вот на что я жду ответа. Я не спрашиваю у вас: есть ли хлеб, мне известно — есть…

Шевеля мшистыми бровями, — словно все лицо у него ходуном ходило, — от печки на середину избы выскочил начетчик Амос Власьич.

— Старики! — завопил он сотрясающим стены голосом. — Чо это на белом свете деется, старики? Одни едут — дай, другие едут — дай! Да што, мы не сеем его, хлеб-то, а из себя вываливаем… прости господи! Сегодня дай, завтра дай… где и напасемся?! А кто нам давать станет? И чо вы нам дадите за наш хлеб? Чо? — подвинулся он к командиру, ровно наступал на него.

Судорога пробежала по лицу длинноносого парня, он с внезапной яростью рванул крючки шинели, — затрещали крючки, осекся начетчик Амос, застыли старики на лавках…

— Что я тебе дам, кулацкая сволочь? Что? — пальцы не слушались его, голос звенел, последний крючок у ворота никак не поддавался. — Что?.. Вот видишь, бери, — распахнул он наконец шинель. — Бери с меня… если можешь! У меня, командира, рубахи нет — видишь?.. Вши меня заедают, а у тебя амбары ломятся!..

Мужики глядели на голую бурую грудь командира — и затаились, притихли, вобрали в себя головы, будто в ожидании удара.

— Стыдно поди, старики! — встал во весь свой рост Егор Терентьевич. — Стыдно вроде будто, я так полагаю!.. Надо хлеба дать. Нельзя нашим защитникам отказать в хлебе. Я первый даю по силе возможности три куля. Пиши, Алдоха…

Тишина схода растаяла в шепотке, во вздохах, в густом кряхтении…

Уже по ночи тридцать груженных зерном саней заскрипели по тракту в сторону Завода.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Великим постом, ранней весною, нового, двадцать второго, года председатель Алдоха начал возить с Косотского хребта лес для постройки школы.

Ох, и нелегкое это было дело — обломать тугую семейщину! Чуть не месяц целый бился Алдоха, уговаривал, а где надо, и припугивал мужиков. На сходах Ипатовы дружки, и первый из них Амос Власьич, драли глотки:

— Не надо нам этого! Жили без школы да целы были!.. Чуть не месяц мотал мужиков Алдоха, пока однажды на сходе, — невесть котором по счету! — не вырвал у них приговора, подтверждающего уже позабытый прошлогодний — быть школе. Не даром далась Алдохе эта победа, покрутился, побегал он по деревне. Накануне вечером Алдоха обошел самолично всех надежных людей, с каждым имел разговор наособицу, и каждый обещал поддержать его, явиться непременно. Надежного народу набралось-таки: бывший председатель Мартьян с Ариной, Егор Терентьевич и Ананий Куприянович с бабами, Олемпий Давыдович с Елгиньей Амосовной, которая обещалась прихватить побольше солдаток, а заодно и фельдшера Дмитрия Петровича, Корней Косорукий, Василий Васильевич со своей Домною, кузнец Викул Пахомыч, бондарь Николай Самарин, Мартьян Яковлевич, — этот посулил сговорить тещу Ахимью Ивановну, а та уже притащит своего Аноху Кондратьича, смотритель Афанасий Васильевич, партизаны Вахря, Хвиёха, Аника, — да мало ли кто еще. «Мало, мало! — говорил себе Алдоха. — Поразлетелись молодые соколы с японцем воевать, а бородатые-то партизаны не шибко тверды, кабы не переметнулись».

Делать, однако, было нечего. Всех, кого мог, пригласил председатель. Из волости он вызвал нарочным школьного инспектора-говоруна. «Настоящая мобилизация!» — усмехнулся Алдоха в черную свою бороду.

Эту мобилизацию он проводил втихомолку от крепышей, и крепыши были застигнуты врасплох. Ни Покаля, ни Астаха не учуяли, что предстоит окончательный сход, никто из крепышей не был заранее извещен, что в последний раз будет решаться вопрос о школе. Справные мужики отнеслись к назначенному сходу с прохладцей: ну, сход и сход, мало ли их нынче, на все не переходишь, на всех не высидишь… Многие остались дома, не пошли.

Тонко сработал председатель Алдоха!..

Ахнули на другой день в горнице Ипата Ипатыча, пастыря, но дело уже свершилось, приговор письменный дан, а что написано пером, того, как известно, не вырубишь топором. Школьный инспектор увез тот приговор в волость, оттуда его послали в город.

Колготня пошла по деревне, взбаламутили народ Ипатовы прихвостни. В который-то раз за эти годы справные мужики почувствовали себя обойденными, набрасывались ожесточенно на Алдоху:

— Неправильный приговор… Мы не писались, мы и возить не станем!

— Свой приговор дадим, что неправильный!..