Читаем Семейщина полностью

Дементей Иваныч отсеялся раньше многих, и потому мог позволить себе роскошество — перепахать заросшую пыреем и паданкой отцову десятинку. Хоть и знал он, что угрозы председателя Алдохи так и останутся угрозами, — никакой председатель не имеет права отобрать у него собственную его землю, нет таких законов! — однако, скрепя сердце, должен был подчиниться приказанию и послать Василия в поля: с Алдохой шутки плохи… «Лучше бросить собаке кость, — ругался про себя Дементей Иваныч, — чтоб не гавкала… не укусила, чего доброго…»

В один из теплых безоблачных дней председатель Алдоха с великою честью провожал молоденького учителя в город. Романскому уже нечего было делать в деревне. Чем дальше продвигалась вёшная, тем больше пустел его класс. Каждое утро он недосчитывался то одного, то другого: по приказу отцов, не предупреждая учителя, льноголовая мелкота выезжала на пахоту, бросала ученье. В хозяйстве в эту горячую пору нужны были рабочие руки. Только-только одолевшие грамоту, ребятишки вскоре же позабывали ее: шутка ли, целый день, от зари до зари, просидеть верхом на лошади, запряженной в борону, обливаться потом, часами следить, как мельтешит под медлительными ногами коня волнистая однообразная пашня… Кто пахал, кто уезжал на ночь пасти коней в степи, — таял, таял класс день ото дня. И молодой учитель вынужден был покориться — распустил оставшихся учеников, закрыл школу до осени, обещал после страды вернуться и продолжать учение…

Еще накануне, с вечера, председатель загадал подводу до Петровского завода, и сейчас она стояла у ворот Егоровой избы. На крыльце показались учитель и провожатые.

— Уж ты не обессудь, — ворковал на ходу Ананий Куприянович, — чем могли, тем и пособляли… Много мы тобою довольны.

— Мне обижаться на вас не приходится, — тепло ответил Романский, — вы здорово помогли мне. Особенно благодарен я Егору Терентьевичу. Кормил в кредит, можно сказать. Осенью мы с ним расквитаемся.

— Пустое, — скромно потупился Егор Терентьевич. — Пустое говоришь, Евгений Константинович, — какие там счеты!.. Сызнова осенью ко мне заезжай. Так запросто и заезжай.

У телеги, куда Егор положил большой мешок харчей-подорожников, учитель первым попрощался с председателем:

— А уж какое тебе спасибо говорить, Евдоким Пахомыч, — и слов не подыщешь!

Волнуясь, он крепко сжал Алдохину руку:

— Осенью мы с тобой такие дела здесь закрутим… А еще через лето уж и школа будет построена?

— Срубим. Весною пораньше лес возить станем.

— И детей учить, и молодежь собирать, — продолжал Романский. — Какие есть у вас прекрасные ребята! Жаль, что время рабочее, не удалось нам как следует развернуться. Но зимой!.. — Он обнял председателя.

— А я тебя, паря, провожу. Мне в поля надо, — сказал Алдоха и сел в телегу.

Всю дорогу, до хараузской межи, они проговорили о будущей зиме, и она рисовалась городскому комсомольцу крутым поворотным этапом, — зимою ветхозаветная семейщина начнет отступать под напором молодежи, шаг за шагом покидающей ряды твердокаменных отцов.

У раздельной речки Дыдухи они еще раз обнялись, и Алдоха глядел учителю вслед до тех пор, пока телега не скрылась за бугром.

6

Глубокой осенью, когда последние снопы уже были вывезены с полей и на гумнах раздавались глухие удары цепов, председатель Алдоха получил через волость бумажку из города, из отдела народного образования: учитель Романский мобилизован и выехал на Восточный фронт и, поскольку в селении Никольском нет еще школы, новый учитель будет прислан, как только общество поставит ее. Алдоха велел секретарю немедленно отписать, что ранней весною общество вывезет лес и начнет постройку.

Незадача с полюбившимся ему учителем-комсомольцем опечалила Алдоху. Столько было надежд, так согласно они жили, так дружно работали, — и вдруг нежданно остался он без такой крепкой подмоги!

Несколько дней Алдоха чувствовал себя так, будто вкруг него разом стало пусто, и все гадал: «Што ж они? Неужто другого учителя не нашли? Не все ли равно… пока в горнице у Анания?» Он дважды заставлял секретаря, писать в город, требовай учителя, доказывал, что терять зиму — неподходящее дело, ребятишки вовсе отстанут от грамоты, всё перезабудут.

Город упорно отмалчивался. Входил ли он в положение Алдохи, понимал ли, — кто это мог знать? Но неспроста, видно, отмалчивался город… На далеком востоке, у самого моря, собрал японец каппелевцев и семеновцев, грозит республике, трудовому народу новой войною, никак домой уезжать не желает. И уж не грозит, а воюет, уж новые и новые эшелоны войск уходят на восток — о войне, о лихостях переживаемых дней, о мобилизации, о хлебе для армии говорят в волости, о том пишут в газетах. До учителя ли тут! Вишь, и Евгений Константинович поехал воевать с японцем.

Из деревни по вызову своих частей уходили армейцы-отпускники и бывшие партизаны — сперва поодиночке, а потом все гуще и гуще…

Алдоха видел, что он теряет опору, что ему становится с каждым днем труднее, что крепыши опять подымают голову.