Читаем Семейная пара полностью

Тут я понял, что моё время пришло, или точнее сказать - не пришло и уже больше не придёт; если я ещё собирался совершить попытку, то сейчас же, поскольку чувство мне подсказывало, что условия для делового разговора будут только ухудшаться; оставаться же здесь на все времена, как это, кажется, намеревался проделать агент, было бы не в моём стиле; а впрочем, его-то я как раз и не собирался принимать во внимание. Так что я, не раздумывая долго, стал излагать своё дело, несмотря на то, что Н. как раз решил поговорить с сыном. К сожалению, когда я бываю возбуждён - а это происходит очень быстро, и в комнате этого больного произошло ещё быстрее, чем обычно - у меня появляется привычка вставать и расхаживать туда-обратно во время разговора. В собственной конторе такая вещь вполне к месту, в чужой же квартире это немного неловко. Но я не мог с собой справиться, особенно потому, что мне не хватало привычной сигареты. Ну что же, у каждого есть свои дурные привычки, при этом мои ещё выигрывают в сравнении с привычками агента. Что, например, можно подумать, когда он, держа шляпу на колене и медленно передвигая её туда и обратно, вдруг ни с того ни с сего надевает её на голову; правда, он сейчас же её снимает, как будто надел её случайно, но один-то момент она продержалась у него на голове, и так это повторяется не раз с некоторой постоянностью. Такое представление уже и вправду следует назвать недозволенным. Мне оно, вообще говоря, не мешает, я хожу туда-обратно, занятый собственными рассуждениями и смотрю мимо него, но наверняка найдутся люди, которых этот шляпный трюк выведет из терпения. Вообще, в своём рвении я не замечаю не только этой маленькой помехи, но и совсем никого и ничего, хоть я и вижу, что происходит вокруг, но не обращаю толком внимания, пока не закончу говорить или не услышу прямых возражений. Так что я вполне заметил, что Н. был более-менее не в состоянии ничего воспринимать; положив руки на подлокотники, он с неудовольствием ворочался в кресле, его взгляд был направлен не на меня, а бессмысленно обшаривал пустоту, как будто его не достигал ни звук моих слов, ни даже осознание моего присутствия. Всё это, оставлявшее мне мало надежды болезненное поведение я замечал, но продолжал говорить, как будто рассчитывал своими словами, своими выгодными предложениями - я испугался сам уступкам, которые делал, уступкам, которых никто не просил, - снова привести всё в равновесие. Определённое удовлетворение я находил в том, что агент, как я мельком заметил, оставил, наконец, шляпу в покое и скрестил руки на груди; мои разъяснения, частью предназначавшиеся и для его ушей, казалось, нанесли его расчётам заметный удар. В охватившем меня приятном чувстве я мог бы ещё долго распространяться, если бы не сын, которого я как фигуру для меня второстепенную до сей поры не замечал, - он приподнялся на постели и, угрожая кулаком, заставил меня молчать. Он хотел, видимо, ещё что-то сказать или показать, но у него не осталось на это сил. Сначала мне показалось, что он в лихорадке, но когда я невольно взглянул на Н., всё более-менее прояснилось.

Н. сидел с открытыми, остекленелыми, вытаращенными, вот-вот откажущими служить глазами, наклонившись вперёд, как будто кто-то сзади схватил или ударил его по затылку, нижняя губа, нет, вся нижняя челюсть с сильно обнажившимися бледными дёснами бесконтрольно отвисла, всё лицо состояло из провалов; он ещё дышал, хоть и тяжело, но потом, как будто что-то отпустило его, он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, выражение какого-то большого напряжения коснулось его лица, и тут настал конец. Я подскочил к нему, взял безжизненно повисшую, холодную руку, меня пробрала дрожь; пульса не было. Так что - всё кончено. Что тут скажешь - старый человек. Пусть наша смерть будет не тяжелее, чем его. Но сколько ж теперь предстояло дел! И во всей суете - что в первую очередь? Я огляделся, ища помощи; но сын натянул на голову одеяло, из-под него доносились его непрекращающиеся всхлипы; агент холодно, как жаба, глубоко сидел в своём кресле в двух шагах от Н. и, очевидно, твёрдо решил не двигаться с места, выжидая время; так что оставался я, один только я мог что-то сделать, и притом сразу же самое тяжёлое, а именно - сообщить жене новость в сколько-нибудь переносимом виде, то есть в таком виде, которого на свете не существует. До меня уже доносились из соседней комнаты поспешные шаркающие шаги.