— Дед назад в деревню свою вернется. Будет навещать тебя время от времени, это не возбраняется, — охотно растолковал Данилевский и вынул из походной сумки сложенный вчетверо листок. — Читать ты, конечно, не умеешь... Это от твоего отца письмо. Просил он, чтобы я передал и зачитал, что тут записано. Вот слушай: «Кирилушка, сынок мой, это я тебе пишу, твой тятька. Вот пишу, а сам не знаю, найдет ли тебя мое письмецо? Может, и твой след сгинул в степях кайсакских... Но коли дойдет до тебя мое письмо, то знай, о тебе я помню и всегда буду помнить, А может, еще и свидимся, хотя мало вероятно. В Россию мне возвращаться нельзя, потому что я провинился сильно перед государем, и прощения мне не будет... Но ты знай и помни, сынок, где бы я ни жил и кому ни служил, а Родины своей не предам...

Письмо было длинным и сбивчивым в мысли. Кирилка слушал с широко раскрытыми глазами и ждал самого главного — строчек о матери, но о ней было всего не сколько слов: «Нет у тебя мамки, сынок... Похоронил я ее, горемычную.... Теперь ты и я — одни на всем белом свое. Не забывай обо мне, а я о тебе всегда помнил и помнить до самого смертного часа буду...»

Расстроило отцовское письмо Кирилку. Сидел он за столом, ел и плакал, растирая кулаком слезы по щекам. Данилевский стоял рядом и встряхивал его за плечо.

— Ничего, Кирилл, крепись... В жизни и не такое бывает... Главное, не падать духом. Жизнь любит людей сильных духом, таких, как твой отец... А ты похож на него... Обличив у тебя отцовское, и взгляд такой же дерзкий.

Касьян поджидал своего мальца, сидя в вестибюле у зеркала и украдкой рассматривая заросшее бородой и усами лицо. Увидев господ офицеров и с ними Кирилла, старик вскочил, вытянулся в струнку. Данилевский, приосанившись, спросил:

— Это и есть твой дед Касьян?

— Угу, — сказал Кирилка и, ухватившись за рукав Касьяна, похвастался: — Дед, а я здесь останусь... учиться буду на офицера. Ей-богу, не вру.

Касьян ошалело молчал, только хлопал глазами. И совсем растерялся, когда Данилевский вынул из карма на кошель и дал старику несколько крупных ассигнаций:

— Вот возьми, старик, будешь на эти деньги своего приемного внука баловать... Приезжай к нему почаще. Все же кадетский корпус хоть и царское заведение, но и о тебе пусть Кирилл не забывает...

— Да как же иначе-то... Да я ж ему, можно сказать, второй отец... С отцом-то его мы вместе пушки у хана чинили. А Чарбаг их, мастерские пушечные, считай, я сам вот этими руками жестью покрыл!

— Ты вот что, старик, — посоветовал Данилевский, — будет случай, если наладится с Хивой торговля да пойдут туда русские караваны, спроводи с каким-нибудь приказчиком письмецо Сергею. Отпиши ему обо мне и то, что сынок его в Неплюевский кадетский корпус определен... Если же явится возможность, я и сам извещу его...

Двор кадетского корпуса располагался рядом. Войдя, полковник Данилевский распорядился, чтобы позвали кого-либо из начальства. Вскоре явился комендант. Полковник подал письменное распоряжение военного губернатора о зачислении Кирилла Лихарева кадетом. Комендант взял за руку Кирилку, но Данилевский остановил мальчика.

— Ну что, Кирилл, давай попрощаемся. Бог даст, увидимся еще — ведь в одном Отечестве живем. Не забывай меня. — Данилевский обнял мальчика.

Дед Касьян тоже обнял мальца и пообещал деньков через десять наведаться...

XIII

В Хиве продолжались работы по возведению большой стены. Тысячи невольников-персиян ежедневно сгонялись на ямы, где замешивалась пахса (Пахса — глина для кладки стен). Словно черные грачи, торчали они на стене вокруг всего города. И стена росла, поднималась все выше. Аллакули-хан мечтал видеть столицу Хорезма обнесенную стеной с девятью воротами. И вот они — все девять, со всех сторон. Добротные ворота из крепкого дерева, окованные железом. Рахимкули-хан осуществил мечту покойного отца.

Пользуясь даровой рабской силой, укрепляли свои подворья хивинские сановники. Сергей тоже взялся за дело. Начертил план нового дома из восьми комнат, бани, флигелька небольшого для Меланьи, сараев для скота, затем привел целую ватагу персиян. Закипела работа. Все лето трудились невольники, а потом пришли мужики с Чарбага: плотники, печники, жестянщики, возвели для семьи Сергея хоромы почище барских. Дом с резным крыльцом, с верандой вокруг, крашеной жестью крытый. Другие постройки тоже добротно сработаны. Переселился Сергей в новый дом — широко и просторно стало: у каждого домочадца своя комната. Когда справлял новоселье, вспомнил Сергей о Рузмамеде: «Эх, жалко, сердар не приехал — посылал я ему весточку, видно, не довез ее мой гонец». Однако Рузма-мед, хоть с опозданием, все же приехал, и не один — с. сыновьями. Обрадовался Сергей, встречая друга: