Читаем Семь песков Хорезма полностью

Осиротевшего Кирилку взял к себе жестянщик Касьян, работавший раньше у Сергея в Чарбаге. Возвратившись из хивинского плена, явился он в свое сельцо Покровку с малолетним сиротой, чем нимало напугал жену Ефросинью. Баба рада была возвращению своего мужика, но приревновала его: «Неужто прижил дитя от какой-нибудь хивинки?» Кое-как разубедил Касьян, что не грешен перед ней, а дитя родилось от беглого пушкаря Сергея, и о нем надо помалкивать. Коли узнают власти, что Касьян прячет у себя сыночка беглого дезертира, то придется ответ держать. Ефросинья умолкла, берегла мальца пуще своего глаза, а потом и вовсе привыкла к нему, как к родному.

Сельцо Покровка находилось в верстах двадцати от Оренбурга. Около сотни деревянных и глинобитных изб, поставленных в два ряда, тянулись по берегу Урала. За рекой виднелся низкорослый лесок, а прямо от дворов начинались помещичьи поля. Осенью и весной, когда проходил сев озимых и яровых, выползала на поля с сохами и боронами вся деревня — от самого малого до глубокого старца. Летом пестрели на жнивье девичья полушалки, скрипели на дорогах возы со снопами. Гремела жерновами на берегу Урала старая водяная мель ница. Деревенский староста Шульц, сухопарый стари» из обрусевших немцев, разъезжал на лошади, щелкая длинным кнутом и браня на чем свет стоит «ленивых и неисправимых» сельчан. В огороженной высоким кирпичным забором барской усадьбе, за столетними вязами, в белоколонном доме летом жил сам барин — отставной генерал Кособоров. Прибывал он в поместье со всем семейством. Целая вереница карет въезжала в широкие железные ворота на барский двор. Дамы и господа в белых нарядах заполняли пустовавшие всю зиму комнаты, собирались за столом на открытой террасе — играли в преферанс. По вечерам из усадьбы доносились звуки фортепиано и скрипки. Кирилка, сидя с бабкой Фросей на лавочке у избы, спрашивал:

— Бабка, а почему мы не идем к барам?

— Ишь ты, невидаль какая! — с досадой отвечала Ефросинья. — Ай ты бар не видал! Зачем они тебе спонадобились?

— Я тоже хочу играть на скрипке и форпияно, — хныкал Кирилка.

— Сыграешь ишо, успеешь. — Ефросинья гладила мальчика по голове. — Вот дед Касьян покроет барский сарай жестью и тогда поедет в Лянбург да и купит тебя махоньку балалаечку... Будешь тады играть, нас с дедушкой веселить,

И Кирилка стал бредить балалайкой, Без дотошного вопроса: «Когда же дед покроет сарай да поедет зя балалайкой?» — уснуть не мог. Бабушка Фрося каждый вечер отвечала одно и то же: «А вот как барин Кособор денег даст деду, так и поедет он в Лянбург». Но проходили день за днем, неделя за неделей, а дед Касьян даже и не думал никуда ехать. Работал он с утра до ночи на хозяйском дворе, домой приходил усталый и сердитый, Иногда даже не замечал Кирилку. А если мальчишка начинал его донимать балалайкой, то выговаривал в сердцах:

— Да на хрена она тебе нужна, балалайка эта! Разве жизню тремя струнами ублажишь? Жизни нужны твои плечи, горб твой... Вот подрастешь малость, буду учить тебя на жестянщика, а то и к кузнецу пристрою. Там молотом и сыграешь на наковальне. Эта музыка куда как доходнее!

Дед Касьян так и не поехал в город. Однажды, осенью уже, когда завывал за окном ветер и накрапывал дождь, пришел дед с усадьбы, прилег на скамью и, выругавшись сочно, сказал:

— Уехал Кособор... Всю семью свою усадил в коляски и — айда в свой Лянбург. Я ему: «Барин, а деньги?! Как же насчет оплаты-то?» А он мне: «Подождешь, Касьян, нет у меня сейчас с собой ни гроша... Скоро приеду — жди!» Дождешься теперь его, сукиного сына. Я так и брехнул ему вслед: «Чтоб тебе, говорю, сдохнуть, жеребцу!» А он услыхал, карету придержал и пальцем пригрозил. Вот теперь думаю, как бы в суд за оскорбление не поволок.

— А как же балалайка? — Кирилл всхлипнул и стал тереть глаза кулачками.

— Это и есть твоя балалайка... — Касьян тяжело вздохнул и повернулся к Ефросинье: — Ну что, старая, пришла пора соху ладить. Как ни бранись, как ни скули, а хлеб сеять надо... Без него не обойтись. Ты, Кирилка, завтра тоже со мной в поле пойдешь, помогать будешь.

Утречком в длинном полушубке, в большой старой шапке, с прутом шел Кирилл за сохой и покрикивал на лошадь, а дед Касьян поощрял мальца:

— Так, родной, так... Ругнись еще разок, прояви хозяйский характер. Без характера в нашем деле никак нельзя. Наживешь характер — сыт будешь. Задатки в тебе отцовские... Он-то только характером и взял, в министры выбился.