— Меня не обидел, а другие туркмены плачут от хана, — сердито возразил Рузмамед. — Серкеры хана, как волки. Овец на базар пригнал — раису дай, беку дай, мулле дай, хану дай... Урюк собрал — тоже отдай... В ворота хивинские въехал — плати... Дорогой Сергей-джан, это наша земля — почему же я должен за все платить?! Хан мало дает, но много берет. Он хочет туркмен к себе в ханство, как в курятник, загнать. Тогда всех общиплет, а потом сожрет. Мы этого не желаем!

— Эка, брат, куда тебя понесло! — пьяно улыбаясь, обнял сердара Сергей. — Коль не хочешь быть в подчинении, то становись сам царем. Были у нас на Руси такие: Стенька Разин, Емелька Пугачев — все сгинули, кишка оказалась тонка. Попытайся, может тебе удастся, кость бы тебе в горло... А то вас, туркменов, много, а государя у вас нет. — Сергей налил гостю еще, и тот уже без оговорок выпил и, разжевав огурец, пообещал!

— Ай, ничего... Все равно Аллакули живот распорю я кишки выпущу...

Часа через два оба сникли. Татьяна вынесла матрас с подушками на айван, с помощью Меланьи уложила их спать.

X

На рассвете затрубили карнаи. Громовые раската призывно понеслись над городом, торопя воинов в доро гу. Татьяна разбудила Сергея, тот поднял Рузмамеда.

Спешно одевшись, друзья выпили по пиале крепкого чая и направились к коновязи. Сергей на минуту задержался, попрощаться с Татьяной. Обнимая, сожалел:

— Вот те на, даже не простились как следует. Как же ты нам дозволила набраться так? Убрала бы бутыль со стола — и все тут.

— У тебя уберешь, — возразила она. — Ну уж ладно, давай поцелую да иди, а то как бы твой хан не рассерчал. В переметную суму я все положила, что надо... Когда вернешься-то?

— А дьявол его знает. Может, через месяц, может, через год. Ясно одно — до Хорасана две недели пути, да столько же оттель. Ты шибко-то не скучай и не тревожь ся. Живой вернусь — меня ведь ухайдокать не так легко. Я и не в такие переделки попадал, а всегда живой выходил. А сейчас со мной тысяч двадцать ханского войска и десять пушек...

Очередной гром кожаных сартянских труб, прокатившийся над Хивой, поторопил Сергея.

— Ну, ладно, голубушка. Береги себя да с мехтеров скими бабами дружи, не серчай на них. Они хоть и злы на языки, но душой добрые.

Сергей еще раз крепко обнял жену и сбежал по лестнице во двор. Тут же они выехали за ворота и подались на южную окраину города, откуда доносились тяжелые вздохи карнаев.

Дорога на Хазарасп была запружена пешими и конными. Говор от тысяч голосов походил на шум Амударьи. Проводить своих мужей, сыновей и братьев вышел весь город.

Продвигаясь вдоль обочины, Рузмамед отыскал своих джигитов и остался с ними. Сергей проехал еще в полверсты и наконец увидел пушкарей. Десять пушек — при каждой, в зависимости от размера и веса, стояли по два, четыре, а у самой большой — шесть верблюдов. Впереди десять конных сотен, которыми командовал шейх-уль-ислам Кутбеддин-ходжа, и верблюжья артиллерия — замбуреки — под предводительством Ниязбаши-бия. Возле пушек вместе с русскими пушкарями сидели на обочине, держа коней в поводу, джигиты Кара-келя. Сам он, присев на корточки, спокойно посасывал кальян, словно не на войну выехал, з на базар. Егор с Васильком и еще человек сорок рабов, обученных пушечному делу, мочили в котелках сухари и грызли их, потому что позавтракать не успели.

Сергей слез с коня, поздоровался с Кара-келем и Егором за руку, с остальными кивком. Спросил слова ради:

— Все ли в порядке, Егор? Войлока взяли?

— Какие войлока? — не понял Саврасов.

— Ах ты, он не знает какие, — рассердился Сергей. — Не тебе ли я наказывал изрезать одну кибитку на колеса.

— Ох ты, мать честная! — спохватился Егор,— Ей богу, упустил совсем из виду!

— Ну так на горбу будешь тащить орудия, кость тебе в горло!

— Ай, ничего, — сплюнув, успокоил Кара-кель. — В Питняке или Хазараспе найдем войлок. На, покури немного.

Сергей поморщился, но взял кальян и затянулся разок-другой, присев рядом на траву

Вот уже солнце взошло, зазолотились верхушки тополей и крыши домов, но хан не спешил к своему войску Лишь когда оно поднялось высоко над крышами, тогда по растянувшемуся на целый фарсах ханскому войску прокатился волной гул, и все смолкли: это значило— Алакули-хан выехал из дворца и сейчас займет свое место в походном строю

Шествие началось после того, как луженые глотки глашатаев объявили о походе Вновь заревели трубы, и в их грохот вплелось тяжкое шествие многотысячной армии. Топот сапог и чарыков, цокот конских подков, скрежет колес — все слилось воедино В коротких пау зах громовых раскатов труб было слышно, как заливис то звенели сурнаи и гремели дойры рассыпая серебряный звон от сотрясения множества подвешенных к ним колец. Войско шло вдоль канала Палван-ата По его берегам стояли тысячи хивинцев, в почтении склонив головы и украдкой поглядывая, где же сам маградит Аллакули-хан?!