К рассвету Рим снова чист и юн, как будто умылся свежей водой. Но уже заворочался бродяга около фонтана на площади Santa Maria in Trastevere, встал и пошел умываться к фонтану. Вместе с ним сотни других бродяг идут умываться и чистить зубы, отталкивая юношу-Рим от его источников, слышны первые звуки машин, открываются бары и газетные киоски. Снова шум, зной, яркий свет, римская волчица и ее лупанарий.

Снова жизнь, и снова Империя, прекрасная и экстатичная, как берниниева святая Тереза, щедро одаривает своей чувственностью всех туристов, всех паломников, всех верующих и всех любопытствующих, всех, кто захочет и сможет ее увидеть.

Захар Прилепин

Собачатина

Одна ночь в начале весны

Денег у нас не оказалось вовсе, а поразить прекрасных дам было необходимо.

Друг Дубчик говорит:

- Давайте шашлыки сделаем.

- Дурак, Дуб? - отозвался братик мой Колек. - Какие шашлыки? Из чего? Из березы?

Братик курил, приобняв березку за талию.

- Из собаки, - ответил Дубчик.

Вообще он учился на ветеринара, но потом бросил.

- Из какой собаки?

- А вот которая нас облаяла.

- Я собаку не буду жрать, - сказал я.

Братик помолчал и решил:

- Годится. Я пойду цацек звать на шашлык.

Братик сговорился, что встреча случится на следующий день. Шашлыки были решающим доводом. Девочки, похоже, голодали.

Это был скромный городок, куда мы кривыми путями забрели в гости. Глянулась единственная достопримечательность: женское общежитие местного очень среднего и немного технического учебного заведения.

Ночевали в томлении. Хозяин, уехавший по своим делам, разрешил курить в доме, и мы немного, в течение нескольких часов, покурили в потолок. Дым плотно висел над нами, загибаясь по краям.

Собака лежала в тазу, замоченная в ядреном растворе.

Раствор изготовил Дубчик, на ходу фантазируя с перцем, солью, мукой, рассолом, уксусом и всевозможной травой, и даже почками - на дворе была весна, первый ее всерьез теплый денечек, такой ласковый, что его желалось почесать по холке пушистой.

Под утро я несколько раз поднимался, садился возле тазика, принюхивался в ужасе.

- Сырую-то не жри, - просил братик сонно.

Я сглатывал кислую слюну предрвотного отвращения.

Проснувшись утром, тазика не обнаружил.

Дубчик уже разжег костер во дворе, и грел руки у нервного, на ветру, пламени. Тазик стоял на приступках дома.

- В холодок вынес, - пояснил мне Дубчик.

- А если девки передохнут? - спросил я, тронув носком ботинка замоченную собачатину.

Дубчик смерил меня презрительным взглядом. Настолько презрительным, что я сам себя осмотрел вслед за ним. Ничего особенного, достойного столь сильного презрения, на себе не приметил.

- Никто еще от мяса не умирал, - сказал Дубчик.

- Тоже мне мясо, - посомневался я.

- А кто тогда собака? Гриб? - поделился резоном Дубчик.

Девушки собрались к обеду, очень довольные и внимательные. Пока мы знакомились, глаза их искали жареного и съестного.

Братик не стал их томить ожиданием: торжественно вынес таз, раскрыл его и любовно посмотрел на содержимое.

- Это была моя любимая порося, - рассказал он, с нарочитым кряхтеньем ставя тазик на землю. - Мы ели из одной соски.

- Такая старая порося? - спросила одна из пришедших к нам. - Или ты до сих пор пьешь из соски?

- Ну, хорошо, хорошо, - согласился братик, весело сморгнув. - Ели из одной миски…

- Чего ели-то? - не унималась гостья.

- Баланду, чего, - неприязненно вставил Дубчик, нанизывая смачные куски на самодельные, из заточенных прутьев, шампура.

- А пахнет вкусно, - сказала вторая, приблизив лицо к готовому шампуру, который Дубчик ей безбоязненно передал, истово уверенный в качестве своей работы.

Меня передернуло.

Девушка приладила шампур над костром. Братик еще с утра предусмотрительно принес с речки рогатки, которые местные рыбаки навтыкали для своих нужд. Девушки, числом три, рассевшись возле Дубчика, стали принимать у него шампура и размещать на рогатках мясные ломти, издавая обычные в таких случаях восклицания:

- Ой, горячо! С-с-с… Обожглась.

- Какой кусок огромный… Подгорит. Дубчик, давай его напополам разрежем.

- А это мой будет шампурочек. Сиротский. На полпуда весом…

- И вот я говорю, - поддерживал разговор братик, - матушка наша кормила порося молоком и медом, и он рос розовый, как мандарин. Все понимал, отзывался на имя…

- А как его звали? - вполне простодушно поинтересовались у братика.

- Тобик, - не сдержался я.

Братик дернул щекой и сделал мне глазами внушенье.

- Летом мы гуляли с ним по лесу, - продолжил он, - а зимой он катал меня на санках.

- Странная какая-то свинья, - усомнилась одна из девушек.

- Да он шутит! - воскликнула вторая.

- Здесь вообще все шутят, - вновь не стерпел я.

Нанизав все мясо, Дубчик ушел в дом и вернулся с огромной бутылью самогона. Девушек, судя по всему, напиток вовсе не смутил - с таким обильным шашлыком они готовы были пить все что угодно.

Я подошел к пустому тазику и с легким содроганьем заглянул в него, искренне ожидая увидеть забытый на дне огрызок волосатого с рыжиной хвоста.