Читаем Секс (июнь 2008) полностью

Поистине, интересы людей заслоняют, отодвигают, уничтожают всякую, даже минимальную и, казалось бы, общеобязательную логику.

Это был конец «Нового Сатирикона». Он с каждым номером становился все хуже и хуже. Подбирались и печатались в нем самые дрянные уличные сплетни и клеветы.

К счастью, долго он в таком виде не существовал: журнал был закрыт - одновременно со всей буржуазной прессой, - в июне 1918 года.

Буду продолжать краткий рассказ о «сатириконцах».

Аркадий Бухов. Это был странный человек. Плотный, среднего роста, всегда стандартно хорошо одетый, с белым, пухлым, булкообразным и неподвижным лицом, он приходил в редакцию - буквально, я не преувеличиваю, - с десятком рассказов, фельетонов, обзоров, стихотворений, написанных за одну ночь.

Он писал за подписями - Аркадий Бухов и А. Аркадский, где только мог и столько, сколько ему заказывали и сколько он сам мог предложить.

Писал крупноватым и кругловатым почерком - без помарок - рассказы, всегда в одном стиле, в одной манере - исключительного, рабского, доходящего до простого копирования - подражания Аверченко.

Это тоже черта, характеризующая с хорошей стороны последнего.

Он не только не сердился на столь беззастенчивое подражание, но сердился, когда ему говорили об этом.

- Ну что вы, в самом деле, - добродушно огрызался он, - каждый пишет, как может! И почему вы это мне говорите?! Причем тут я? Говорите ему.

Печатал Аверченко все, что давал Бухов. Очень часто в одном номере журнала появлялись его рассказ, фельетон, какая-нибудь заметка и стихи.

Стихи у него бывали хуже всего. Прозаические, вымученные и ругательские. Чаще всего ругал он поэтов и писателей за попытку создать что-либо новое.

Рассказы же были удивительно гладкие, вылитые - о чем бы он ни писал, - приемлемые, приличные, всегда в меру, не содержащие ни резкостей, ни бестактностей, в меру пресные и в меру смешные.

Аверченковский энглизированный тон, характер юмора, манера письма - все это отличало стиль Бухова.

Я не помню ни одного рассказа или фельетона, который вызвал бы споры, громкое одобрение или особенное порицание.

В подавляющем большинстве случаев Аверченко их до сдачи в набор не читал. Читал ли он их в верстке или по выходе из печати - не знаю.

Но с материалом Бухова обычно все бывало благополучно.

Сам он про свои рассказы и фельетоны выражался подчеркнуто непочтительно и, будучи корректным человеком, похожим на приличного, зажиточного иностранца, - нецензурно.

Вообще держался он тихо, скромно, осторожно - исключительно из боязни жизни, из страха перед ней, из неверия в человека.

Работал он много. Редактировал журнал «Всемирная панорама», писал, конечно, и в ней, писал в журнале «Солнце России», в разных других, в провинциальных газетах.

Писал ночью и - один за другим - рассказ за рассказом, фельетон за фельетоном и - по его словам - не перечитывал. За ночь писал иногда он 8-10 рассказов и фельетонов…

- Все это…, - говорил он, не улыбаясь.

В редакции он тоже держался тихо и - чаще всего - самоуничижительно.

- Я же идиот, - говорил он, когда нельзя было не шутить. - Вы же видите, что я идиот.

- Бухов, - обратился к нему раз Аверченко, когда на редакционном совещании подали чай. - Правда, вам, вероятно, говорили, что в вас есть что-то женственное?

- Верно! - оживился Бухов. - Честное слово, говорили.

- Ну, вот, - сказал Аверченко. - Я угадал. Так налейте нам всем по стакану чая…

Помню, смеялись весело.

Однако после Февраля и, особенно, после 5 июля - смех в редакции «Нового Сатирикона» становился все более редким гостем. Для этого времени были более характерны угрюмые обозленные лица, нервные споры, ненависть друг к другу.

Бухов в это время отстаивал «левые» взгляды. Как это - при своей осторожности и покладистости - он решался делать - трудно было понять, но он защищал революцию, не говорил плохо о большевиках, а наоборот - хвалил, говорил, что единственно, кто знает что делает, - это большевики, и т. д.

Ему обычно поддакивал Ре-ми.

И вот, поди же, Ре-ми эмигрировал в Америку, а Бухов в конце 1918 года - в Париж и Берлин, а оттуда почему-то в Литву, в Ковно, где жил несколько лет и редактировал газету.

Несколько лет тому назад он некоторое время был в Москве, где работал в «Крокодиле».

Надежда Александровна Тэффи (Лохвицкая) считалась дорогим гостем и украшением журнала.

Ее рассказы ценились, им бывали рады, и бывали рады, когда она приезжала в редакцию - высокая, худая, очень некрасивая, с большой челюстью и одетая кокетливо до смешного.

Особенно комично было, когда во время особенно острых военных месяцев она пришла в редакцию, пахнущая какими-то новыми дорогими духами и одетая при этом в костюм сестры милосердия - с красным крестом на груди, в белой косынке и модной, коротенькой, узенькой юбочке…

Зрелище было такое, что многие выходили в другую комнату смеяться…

Но репутация у Тэффи была умной и талантливой писательницы.

Ее имя становилось широко известным.

Она хотя и считалась «сатириконцем», но, по-моему, печаталась в журнале не особенно охотно.