Читаем Секрет Галатеи полностью

В свои тридцать два Вишенг жил отдельно от родственников через целый район, в собственном доме, который выхлопотала для него Сиюнь, но всё равно был уверен, что двоюродной сестрой двигало не сострадание к его напряжённым отношениям с дядей – под конец уже буквально на ножах, – а лишь преследование личной выгоды. Причиной раскола послужило нежелание Вишенга следовать семейным ценностям, направленных исключительно на стяжательство, что подразумевало бесконечные связи с важными дроу, строй жизни, подчинённый исключительно общему делу и, к тому же – невозможность высказать мнение, сколько-нибудь противоречащее взглядам главы семьи. Ничтожность любых живых существ всегда была предельно ясна и очевидна для Вишенга, точно азбука, и потому любой контакт с ними был для него неодолимо омерзителен. Он считал себя выше этой суеты, которой занимало себя “общество” – и в знак собственного превосходства над толпой выходил из дома только за самым необходимым: чтобы дойти до места работы. Самым ярким примером омерзительности была Сиюнь, соблазнившая и подставившая ради власти одного из своих коллег и дядя, готовый растоптать домочадцев за малейшее неповиновение. Проще всего у Вишенга были отношения с двоюродным братом Миншу: оба открыто друг друга презирали и не скрывали этого.

Сиюнь же сегодня фактически отправила его на гильотину. Дом Теншу был душным во всех смыслах этого слова, диким, безумным, хищно оскалившейся пропастью, но самое главное, если бы они увидели его приступ – они бы убили его на месте, как бешеную собаку теми же острыми, блестящими ножами, что резали сыр. В воображении Вишенга выпукло, с каким-то тошнотворным реализмом выступили кровь и вспоротые мышцы, волокнами распластанные на блестящем дереве. Его передёрнуло и холодная рука ужаса вновь, как и во время блатного шабаша, сжала внутренности. Если бы Вишенг не был уверен, что скрывает свой секрет достаточно тщательно, он бы решил, что Сиюнь пыталась его убить. Впрочем, она в любом случае получает удовольствие от издевательств над ним, иначе не обратилась бы к нему с невинной просьбой побывать на вечеринке, от которой, Вишенг знал, он не имел права отказаться. От поручений Семьи не отказываются.

Кровавый рисунок повторился. То отдаляясь и демонстрируя изуродованное ударами тело, то приближаясь, чтобы показать кривой, с лохмотьями полусодранной кожи, разрез на горле, он постепенно, неумолимо заполнял собой сознание без остатка; вновь с пронзительной ясностью всплыли глумливые лица, и их грубые голоса завыли, переходя в невыносимый грохот, ослепляя, раздирая сознание. Вишенг заскулил и скорчился на сидении, обхватывая голову руками.

– Забудь, этого не было, не было, не было. Всё, к демонам! Это не было, надо просто забыть… – он шептал мантру долго, пока ему действительно не начало казаться, что всё это было где-то далеко и не с ним. Навязчивое видение медленно потускнело.

Не хватало ещё потерять над собой контроль теперь. Только бы помогло лекарство… Бездна, эта Сиюнь всё-таки хотела его убить. Впрочем, все хотят друг друга убить. Сиюнь лишь делает то, что выгодно ей – ничего личного. Кто умнее, тот и выживает… Он тяжело вздохнул и посмотрел на неровно вздымающуюся грудь Гиппогриф. Он видел на ней сияющий отпечаток Бездны. Он чувствовал её пророческую силу в том возбуждении, которое охватывало его при взгляде на эту фигуру, непосвящённому наблюдателю представляющуюся живым существом, но на самом деле являющуюся сосудом, форму которого лишь он один мог разглядеть. Наконец-то она была с ним.

Его живая кукла. Гиппогриф.

Где-то на границе сознания возникла мысль, что домашние точно не придут в восторг от его поступка, и Вишенг предпочёл не прислушиваться к ней, оставив маячить тоскливой ноткой где-то на заднем плане. Он не мог не приобрести Гиппогриф. Если смотреть на вещи честно, он сделал шаг против Семьи, к которой и так со скрипом пытался приладиться, чтобы она не слишком нажимала ему на горло. Вся суть его отношений с родственниками сводилась к молчаливой борьбе, в которой Вишенг старался выполнять лишь минимум обязанностей – то есть, работать – а в остальном быть тише воды, чтобы к нему приставали как можно реже. Такое вялотекущее состояние взаимного раздражения Вишенга вполне устраивало, и он делал всё возможное, лишь бы продлить его. Он иногда не понимал, зачем он это делает, зачем влачит бесцельное существование в невидимой клетке, где каждый шаг и вздох его неусыпно контролируются, но самоубийство – а бунт был равен самоубийству – казалось ещё более глупым выбором. Поэтому, понимая всю безрассудность поступка на этот раз, он не мог не содрогаться, и всё же отказаться от него было невозможно.